После этого многие заключенные, заинтригованные и тронутые уважением, которое оказал мне старик, начали просить меня сделать им татуировки в соответствии со старыми сибирскими принципами — даже люди, далекие от нашей традиции и принадлежащие к другим кастам. Было восхитительно видеть, как мужчины, которых я раньше считала совершенно непохожими на меня и с которыми я никогда бы не подумала, что у меня могут быть какие-либо отношения, кроме деловых, стали очень дружелюбными. Они хотели узнать об истории Сибири и системе татуировок, и это создало мост между нами, связь, основанная исключительно на любопытстве к другой культуре, без какого-либо низменного интереса, связанного с уголовными делами.
В те дни я рассказал им много историй, которые слышал в детстве от своего дедушки и от других стариков. Многие из моих сокамерников были простыми людьми, которых отправили в тюрьму за обычные преступления — людьми без какой-либо криминальной философии в основе. Один из них, рослый молодой человек по имени Шура, отбывал пятилетний срок за убийство кого-то при невыясненных обстоятельствах. Ему не нравилось говорить об этом, но было ясно, что ревность имела к этому какое — то отношение — это была история любви и предательства.
Шура был сильным человеком, и как таковой он был востребован несколькими преступными группировками — в тюрьме власти каст или семей всегда пытаются заключить союзы с сильными и умными людьми, чтобы они могли доминировать над другими. Но он держался особняком, не принимал ничью сторону и жил своей печальной жизнью отшельника. Время от времени кто-нибудь из членов сибирской семьи приглашал его выпить чаю или чифиря, и он охотно приходил, потому что, по его словам, мы были единственными, кто не приглашал его сыграть в карты, чтобы обмануть его, а затем использовать в качестве наемного убийцы. Он говорил очень мало; обычно он слушал, как другие читают свои письма из дома, и иногда, когда кто-нибудь пел, он тоже пел.
После истории с татуировкой Фога и моей внезапной известностью он стал проводить больше времени с сибиряками; почти каждый вечер он приходил к нашим койкам и спрашивал, может ли он остаться с нами на некоторое время. Однажды он приехал с фотографией, которую показывал всем. Это была старая фотография пожилого мужчины с длинной бородой, держащего винтовку. На нем был типичный сибирский охотничий пояс, с которого свисали нож и сумка с талисманами на удачу. На обратной стороне фотографии была записка:
«Брат Федот, затерянный в Сибири, добрая и щедрая душа, вечный мечтатель и великий верующий»,
и дата:
«1922».
«Это мой дедушка; он был сибиряком… Могу ли я быть частью сибирской семьи, поскольку мой дедушка был одним из вас?» Он казался очень серьезным, и его вопрос был полностью лишен тщеславия или любого другого негативного чувства. Это была искренняя просьба о помощи. Казалось, Шура, должно быть, устал жить сам по себе.
Мы сказали ему, что изучим фотографию и зададим несколько вопросов дома, чтобы узнать, помнит ли его кто-нибудь из стариков.
Мы никуда не отправляли фотографию и никого не спрашивали; в те годы жизни в Сибири были поглощены великим водоворотом человеческой истории. Мы решили немного подождать, а затем принять великана Шуру в нашу семью — в конце концов, он был тихим, он уже отсидел два года, не создавая никаких проблем, и мы не видели никаких причин мешать человеку наслаждаться компанией и братством, если он этого заслуживал.
Неделю спустя мы сказали ему, что он может войти в семью при условии, что он пообещает уважать наши правила и законы, и мы вернули ему фотографию, сказав, что, к сожалению, никто не узнал его дедушку. Он некоторое время думал об этом, а затем признался дрожащим голосом, что фотография на самом деле не его — он получил ее от своей сестры, которая работала в каком-то историческом архиве в университете. Он извинился перед нами за то, что обманул нас; он сказал, что мы действительно нравимся ему как люди, и именно поэтому он так стремился войти в нашу семью. Мне стало жаль его. Я понял, что помимо простоты, у него была добрая душа, и в нем не было ничего плохого. В тюрьме такие люди, как он, обычно умирали через несколько месяцев; самых удачливых использовал в качестве марионеток один из более опытных преступников.
Мы сжалились над ним.
«Шура стал одним из нас», — объявили мы в тот же вечер, и все в камере были очень удивлены.