Итак, мы просто ждали, когда Болгарин и его банда шишек (как мы их называли из-за их склонности к гомосексуальным изнасилованиям) покажут свои уродливые рожи и устроят какие-нибудь неприятности, которые мы затем использовали бы как предлог для измельчения их, как сырого мяса. Но эти ублюдки превзошли все наши ожидания.
Однажды наша семья собралась вокруг «дуба» (так они называют стол, вмурованный в пол, который есть в каждой камере). Согласно соглашению, семьям, или «бригадам» (как назывались группы тех, кто создавал себя по образцу Black Seed), разрешалось собираться вокруг дуба в течение определенного периода времени. В каждой камере все было по-разному, но обычно вы стояли у дуба, чтобы поесть, во время приема пищи. Самые сильные из них первыми вставали вокруг стола; они ели, болтали, а затем освобождали стол для других, которые были слабее их, но сильнее тех, кто приходил после них. Большинство заключенных даже не вставали из-за стола, а ели на своих нарах, иначе у них не было бы времени поесть. Трапеза в «дубе» была своего рода привилегией; это подчеркивало силу группы, к которой вы принадлежали. В нашей камере мы были первыми, кто поел в «дубе», вместе с армянами и белорусами. Всего за столом было не более сорока мест, но нам удалось втиснуть шестьдесят человек. Мы сделали это, чтобы показать остальным, что наш союз в камере превосходит все остальные. Маленькие воришки, которые сидели в одной камере с нами они не могли этого вынести, потому что чувствовали, что находятся на втором месте, но ничего не могли с этим поделать; более того, Маленькие воришки в других камерах постоянно подтрунивали над ними по этому поводу. Но напасть на нас было бы равносильно самоубийству, поэтому однажды они нашли предлог, чтобы больше не есть в the oak: они начали говорить, что стол испорчен, что кто-то вымыл его половой тряпкой и что поэтому, согласно их правилам, они теперь не могут даже дотронуться до него пальцем. Это была ложь, история, которую они придумали, чтобы не потерять полностью свое достоинство.
Итак, в тот день мы обедали; армяне принесли к дубу кусочек сыра, который один из них только что получил в посылке из дома. Нарезав его маленькими кубиками, мы все ели его с удовольствием: это был вкус свободы, восхитительный аромат, который напомнил нам о доме, о жизни, которую мы все ждали, чтобы начать снова.
Внезапно мы услышали крик; я стоял лицом к двери, поэтому толком не понял, что происходит, но группа моих братьев-сибиряков возле коек встала, сердито объявив:
«Честные люди! Пока мы едим то, что Господь послал нам для поддержания жизни, эти ублюдки кого-то откупоривают!»
«Откупорить» означало изнасиловать. То, что происходило, было очень серьезным делом. Само по себе, конечно, серьезно, но дело было не только в этом: хотя нас часто заставляли закрывать глаза на гомосексуальные действия маленьких воришек, на этот раз это было совершенно невозможно. Вступать в сексуальные отношения в то время, когда в одном и том же месте, в камере, которая на уголовном языке называется «домом», люди едят, или читают Библию, или молятся, является вопиющим нарушением уголовного закона.
Мы встали и побежали к Маленькому воровскому черному уголку. Они держали на койке одного из обычных бедолаг и, обернув полотенце вокруг его шеи — так туго, что его лицо покраснело, и он хрипло хватал ртом воздух, — они кричали на него, что если он не успокоится и не засунет это в задницу, пока жив, он сделает это, когда умрет.
Филат Уайт схватил одного из них за шею — Филат был очень сильным мальчиком, но без сердца, как говорят по-итальянски, или со злым сердцем, как говорят в Сибири (и это не совсем одно и то же): короче говоря, у него не было жалости к своим врагам — и начал колотить его кулаками, и его кулаки были похожи на пушечные ядра. Через несколько секунд парень потерял сознание, и его лицо превратилось в сырой стейк. Обе руки Филата были покрыты кровью.
С коек маленьких воришек обрушился поток оскорблений и угроз мести, с которыми они обычно очень щедры.
Филат подошел к тому, кто собирался изнасиловать мальчика и все еще был в спущенных трусах. Все были полуголые и мокрые от пота в этой адской жаре; мы, сибиряки, тоже были в трусах, но готовые разорвать этих ублюдков на куски.