Он замолчал, видно разволновался сильно. Комкает в руке пачку из-под своего “Мальборо”, глаза в стол уставил. Вообще-то я не слишком люблю чужие откровения слушать, но тут как-то... не показались они мне почему-то такими уж чужими. Шампанское, наверное.
— Ты не волнуйся, — говорю я ему. — Если тебе тяжело, то и не рассказывай.
Но он продолжал:
— И вот приехали мы с ней в этот райцентр, стали работать. В одной конторе сидим, я в этой комнате, она в той. Карьеру делаем: она в районные землеустроители метит, я — в архитекторы. Смешно сказать, в общем-то, да только какая мне разница была, где сидеть и что делать. Главное, что она здесь, рядом, а больше мне ничего и не нужно было... В конторе постоянно виделись, на объекты вместе ездили. Хуже всего мне в выходные было, когда она к себе в деревню уезжала. Два дня тупого, бессмысленного существования, два дня ожидания. Часы считал, представляешь... И вдруг однажды в субботу она говорит: “Ну что, Антош, поедем, что ли, я тебя с родителями познакомлю. Может, и вправду за тебя замуж выйти?” И улыбается. Она всегда так: не поймешь, не то в шутку, не то всерьез... Меня, ясное дело, упрашивать не надо было. Надел костюм, рубаху белую, сапоги хромовые где-то нашел, — дело в апреле было, грязища вокруг. Она даже посмеялась: тебе еще, говорит, картуз и гвоздику в петлицу для полного соответствия. А как же, говорю, ведь свататься еду!.. И вот идем мы на автобусную остановку. День солнечный, настроение хорошее. Шутим, смеемся. И ни я, ни она не знаем, что ей жить-то всего двадцать минут осталось...
Он дернул на себе ворот рубахи, словно ему дышать нечем стало, и как-то беспомощно посмотрел по сторонам.
— А потом все. Потом ее не стало. Пришли на остановку, там объявление: автобусы не ходят, речка из берегов вышла, единственный мост, через который на шоссе выезд был, целиком под водой оказался… Попутал нас черт пешком до этого шоссе идти. Чтоб до него добраться, нужно пройти через поле и лесопосадку. Тащимся по полю, грязь месим. На мне сапоги, на ней кроссовки старые. Давай, говорю, на руки тебя возьму, а у самого сердце замирает: а вдруг позволит? Успеешь, отвечает она мне, еще наносишься за всю жизнь-то. И млею я от этих слов, млею, как дурак, вместо того, чтобы на руки ее побыстрее хватать… Взял бы я ее тогда на руки, — ничего бы и не было… Током ее убило.
Он опустил голову и долго молчал. Потом, не поднимая глаз, заговорил снова.
— На краю лесопосадки столбик с табличкой: «Не копать, кабель». Так мы же и не копали, мы просто шли!.. Спустя две недели электрики этот проклятый кабель при мне из земли вытаскивали, плечами пожимали. Нормальная изоляция, говорят, не старая, всем нормам соответствует, любое половодье должна была выдержать, ни в каких грунтовых водах ее не должно пробить. А вот, однако, пробило… Ну, я-то в своих сапогах даже ничего и не почувствовал, а вот Танька — как шла, так и упала, словно подкошенная… Я сразу понял в чем дело. За плащ ее в сторону оттащил, искусственное дыхание, как умел, стал делать. Делаю и приговариваю: «Танечка, Танечка, не умирай!» А она все белее и белее становится. Полчаса я надрывался, пока она совсем уж холодной не стала… Поднял я ее на руки и понес назад через поле в город. Иду и реву благим матом. Вспомнить страшно.
Минуты две никто из нас не произносил ни слова. Он просто сидел и смотрел куда-то вбок, — тоскливо, потерянно. Жалко мне его почему-то стало. Налила я себе водки, выпила, и трогаю его за рукав:
— Не убивайся ты так… Все мы под Богом ходим. Бог дал, бог взял. Значит, так угодно Ему было… А Тане твоей сейчас хорошо, — в раю гуляет… Не переживай.
Я, вообще-то, верующая, но не так, чтоб очень. Просто утешить его хотела, а как — не знала, потому про рай и приплела, — нелепо, наверное… Но ему такое утешение, видно, по душе пришлось: улыбнулся он и взял мою протянутую руку в свою. А как взял, так и вздрогнул, — шрам на запястье увидел.
— Что это у тебя? — спрашивает.
— Зубы волчьи, — отвечаю.
— Да ну? — удивляется он, слегка, кажется, недоверчиво.
— Не «ну», а точно, — говорю я ему, расстегиваю блузку и показываю еще один шрам над левой ключицей.
А шрамы эти у меня уж лет пять как. Праздник какой-то был, Крещение, что ли. Мужики целый день гуляли, весь самогон в деревне выпили. На следующее утро отец стонет: Аленка, дуй в поселок за опохмелкой, не то помру. Встала я на лыжи и пошла. Погода хорошая, лыжня набитая, иду и жизни радуюсь, даже и не слышу, что за спиной бежит кто-то. Хорошо, что меня отец с детства приучил всегда нож с собой брать. Если б не нож, я б давно уже на том свете была…