Потом, в постели, я поняла, что это было. Портрет Танин. Это он мне на нервы действовал, это он не давал расслабиться. Это он вызывал во мне ощущение, как будто я у кого-то что-то ворую… Антон мое состояние по-своему, по-мужски истолковал. Целует меня в плечо и сокрушается:
— Тебе не понравилось, да? Ну конечно, я ведь совсем в этом форму потерял…
— Все у тебя отлично, я просто немного устала, — отвечаю ему и отворачиваюсь, чтобы он моих влажных глаз не видел.
Потом пошли на кухню курить. Чайник поставили. На часах пять утра, а сна ни в одном глазу. За чаепитием да за разговорами дурное мое настроение потихонечку улетучивается. Антон шутит, рассказывает какие-то веселые истории, а я слушаю его, смеюсь и радуюсь. Радуюсь, потому что хорошо мне с ним, интересно, тепло, уютно, а главное, потому что вижу — человек он честный и добрый… И вдруг — как душ ледяной:
— Танюш, тебе бутерброд сделать?
Сказал — и осекся. Немая сцена. Мы смотрим друг на друга широко открытыми глазами, с ужасом, с неверием, как смотрят, наверное, в первые секунды на черепки вазы, выскользнувшей из рук… Давясь нарастающим в горле комом, поспешно встаю из-за стола и иду в прихожую. Он бежит следом за мной.
— Алена, погоди. Ну погоди же. Это ведь чисто случайно.
Я молча надеваю пальто и направляюсь к двери, с трудом сдерживая рыдания. Он осторожно берет меня за рукав:
— Не уходи. Останься, прошу тебя.
— Нет, — глухо отвечаю я.
— Но почему, почему?.. — почти кричит он.
— Почему?! — в ответ кричу я, и слезы текут по моим щекам. — Потому что не нужно мне Таниного счастья, мне бы своего чуть-чуть. Слышишь?! Я хочу, чтобы любя меня, любили меня, а не кого-то еще. Дура я, что сразу не поняла и с тобой пошла, — и тебе и себе больно сделала. Пусть Танино остается Тане, а мне чужого не надо. Открой дверь!
Он побледнел как смерть.
— Таня умерла, и ей давно уже ничего не нужно. Напрасно ты так.
— Выпусти меня, — шепчу я.
Он молча открывает дверь. Зажав рот рукой, я бегу по лестнице вниз.
На следующий день мне было стыдно. Мне было стыдно, обидно и больно. Целый вихрь недавних воспоминаний и чувств носился в моей несвежей голове, в то время как я бродила по квартире из угла в угол, поджидая, когда придет время ехать на вокзал. Какая гадкая, какая глупая я была вчера! Это ж надо — приревновать к усопшей. И, главное, кого! Незнакомого, в общем-то, дядьку. А он тоже… хорош гусь. Ишь, устроился, — заменитель себе, видите ли, нашел. Нет, дорогой, уж коль ты так сильно любил свою Таню, так и продолжай любить. Не ее саму, так память о ней. Ее фотографию, в конце концов. А меня оставь в покое. А то ишь! Ишь!..
Топаю от злости ногой, психую, и вдруг до меня доходит одна простая вещь: влюбилась я в этого незнакомого дядьку. Потому и злюсь, потому и плачу, потому и ревную. Вот так просто взяла и влюбилась: с разбегу, как в омут, — я по-другому не умею... А он? Интересно, он-то обо мне сейчас думает? Переживает ли?
И кажется мне, что думает, что переживает. Кажется мне, что он так же, как я, ходит из угла в угол и так же, как я, ждет не дождется пяти часов, чтобы ехать за мной на вокзал, искать меня там, уговаривать, — я ведь даже номер поезда ему вчера зачем-то сообщила... Вот встретит он меня перед вагоном, обнимет и скажет: не обижайся ты на пустяки, останься. А я ему в ответ: да я не обижаюсь. И останусь.
Я даже билет не пошла покупать, настолько была уверена, что все именно так и произойдет. До отправления еще час, а я уже стою со своим чемоданом в начале перрона и в толпу изо всех сил всматриваюсь. Много народа разного мимо проходит, — солидные дяденьки в пыжиковых шапках, старушки в телогрейках, женщины в мехах, солдаты в шинелях... А его все нет. Полчаса проходит, сорок минут, а его все нет и нет, и мало-помалу я начинаю понимать, что это смешно, что я все напридумала, и на душе у меня от этого становится темно и пусто. Стараясь не расплакаться от обиды, иду в кассу.