«На Можайском направлении…» — бубнит в углу голос диктора.
«На Калининском направлении…»
— Девочки, что же это теперь будет-то? Неужели Москву отдадут? — перешептываются девчата.
«На Малоярославском направлении…»
И чудится притихшим девчатам, что где-то совсем рядом, за небеленой стеной сжимается железное кольцо гитлеровской машины…
А Нюське видится затерявшийся в снегах маленький Качуг (сейчас там уже зима!). Приземистый с тремя окошками в палисадник домик у тракта, на самом краю поселка. Голубые с белыми завитушками наличники ставень. В эту весну посаженный Нюськой сиреневый куст, круговушка, визг, хохот ребят, летящие в сугроб санки…
Где-то вверху, на лестнице, уныло, приглушенно звучит песня:
Нюське не сидится. Обошла классы, поднялась на второй этаж, в зал, где ее слушали, когда принимали в училище, вернулась, пересчитала пальцем прутья перил… и вдруг сорвалась, выбежала на улицу.
Темень. Нюська шла уверенно, быстро, налетая то на патруль, то на дружинников с повязками на рукавах. Опять учебная тревога в Иркутске, опять люди в красных повязках: от Маратово до парка Парижской коммуны, от музкомедии — до Глазково.
Люди и у райвоенкомата. Нюська протолкалась в подъезд, сощурилась от внезапно ослепившего ее света единственной лампы. И тут теснится народ. Толпятся люди и в коридорах. Поймала за рукав молоденького военного без фуражки.
— Где здесь добровольцев на фронт принимают?
— Специальность?
— В санитарки я.
— Понятно. Значит, без специальности… Пройдите в семнадцатую. Дверь с клеенкой.
Нюська нашла семнадцатую. Постучалась. Еще. Дернула на себя дверь — оказалось, приемная. И тут люди. За барьерчиком машинистка. Вправо дверь с клеенкой, влево с клеенкой.
— Косу-то бы дома приберегла, красотка!
— Вас забыла спросить! Усами-то тоже фрица не запугаете! — огрызнулась на остряка Нюська.
Стоявшие рассмеялись.
— Ловко она тебя, дед! — загоготал парень с рукой на черной повязке.
— Рано, сынок, в деды меня записал. Еще повоюем!
— Где тут в добровольцы записывают? — показала Нюська на обе двери с клеенками.
— Поздно хватилась, гражданочка. Который записывал, уже дома. Медкомиссия тут работает, — показал парень.
Нюська распахнула дверь и тут же захлопнула.
— Обожглась? — загоготали над конфузливо ойкнувшей Нюськой.
— Может, еще полюбуешься?
— Сами любуйтесь! — и прошмыгнула в другой кабинет.
— Вам что, девушка?
— Мне?.. Мне бы к начальнику. Хочу добровольно на фронт… в санитарки.
Строгие, глубоко сидящие глаза военного потеплели.
— Санитарки — не сторожа, курсы пройти следует…
— А у нас курсов нету…
— Где это — у вас?
— В музучилище.
— Вон что! Играете или поете?
— Пою, — смутилась Нюська.
— Ну вот и пойте. Ступайте, ступайте, девушка… Не мешайте.
А директора не было. Дремали, друг к дружке прислонив головы. Ни говора, ни шепотков.
Нюська отыскала среди девчат подружку, молча уткнулась в ее колени. Да и та ни о чем не спросила Нюську. Верно говорят: ждать да догонять — горше всего на свете. Вернулся директор в девять.
— Идет! Приехал!..
Ожили, зашумели. Директор, отмахиваясь от обступивших его девчат, прошел в зал. В одну минуту помещение наполнилось студентами, шумом. Директор устало провел по щеке, окинул озабоченным взглядом притихшую молодежь.
— Прошу тише, товарищи. — И, подождав, когда успокоятся в дальних рядах, продолжал: — Надобность в нашей помощи пока отпала. Было мнение: прервать на три дня учебу и мобилизовать нас на устройство нового госпиталя. Обошлось без нас. Но зато нам поручено шефство над госпиталями…
— Санитарками? — вырвалось у стоявшей позади Нюськи.
В зале весело зашумели.
— Не санитарками, — серьезно ответил директор, — а обслуживать раненых концертами. И еще, товарищи: весной от Иркутска выедет на фронт концертная бригада, в состав которой войдут и наши старшекурсники…
— А почему только старшекурсники? — опять не сдержалась Нюська. — А с первого курса? Если желающие?
— С чем же вы поедете, Рублева?
— Как с чем? А с песнями?
Первокурсницы поддержали Нюську. Директор с трудом успокоил девушек.
— Ну хорошо, до весны времени много, и там видно будет. Все, товарищи!