Председатель чесал лоб.
— Люди, люди… Туда — люди, сюда — люди… А к посевной не подготовим технику… Ладно, баб пошлем, коли так…
Гордеев с Танхаевым недоуменно переглянулись. Председатель заметил это.
— Сомневаетесь? Ничего, наши бабы все выдюжат, на бабах и едем, — уже весело подмигнул он Гордееву. — Что, по рукам?
— Я согласен, — брезгливо поморщился тот. — Только, пожалуйста, поскорей… Это действительно очень важно.
В Качуге, на автопунктовском дворе под репродуктором толпа: водители, ремонтники, служащие конторы. Гордеев с Танхаевым пробрались ближе. Знакомый, торжественный голос диктора:
…«Сегодня, 5 декабря 1941 года, наши войска продолжали вести упорные бои с наступающими частями и соединениями противника. Вновь прибывшие войска генерала Рокоссовского с марша вступили в бой с наступающими дивизиями, нанесли ряд сокрушительных ударов и сами перешли в наступление по всему фронту…»
— Братва, это же наши! Сибиряки наши пошли, братцы!..
— Наши, сибирские наступают!
— Тише! Дайте дослушать!..
…«к концу дня уничтожено 253 танка противника, 769 орудий, 1125 пулеметов и минометов…»
Прибежавшая из диспетчерской Таня Косова не сдержалась:
— Да это же Миша мой! Мишенька там воюет!..
Таню пропустили вперед, ближе к рупору.
— Гордись, Танюха, своим Мишей!
Громкоговоритель умолк, но толпа не расходилась. Танхаев протиснулся вперед, поднялся на скамью.
— Товарищи! Наши земляки врага громят, Москву защищают! Чем ответим мы? — Танхаев обвел прищуром водителей. — Вот чем, товарищи! На Жигаловский транзит женщины работать идут. Простоев больше не будет, товарищи водители! Ваш ответ фронту такой должен быть: помочь МТС ремонтом тракторов! Это наш хлеб, товарищи! Фронту хлеб! План перевозок выполнить на двадцать дней раньше! За эти двадцать дней вывезти грузы «Холбоса», Якуттранса!..
— А резина, Наум Бардымович?
— Будет резина — дадим. И сверх плана добавим, однако, — выждал он, пока не смолк прокатившийся по толпе смешок. — Не будет резины — из положения выходить надо. Каждое умное предложение ударом по врагу будет! Нашим братьям-фронтовикам помощь!
В этот день рабочие автопункта разошлись по домам только со второй сменой.
В небольшой комнатке бюро комсомола музучилища людно. Секретарь будто только и ждала Нюську:
— Рублева, сегодня идешь на концерт в госпиталь. Сибиряков привезли…
— Наших?! — выпалила Нюська, вызвав смешок.
— Наших, наших. Может, и качугских. Надо им спеть что-нибудь…
— А частушки? — подсказала Нюська. И загорланила:
Члены бюро расхохотались, а секретарь серьезно постучала по столу:
— Тихо, тихо, товарищи! Мы тут не на гулянке!
— На полянке! — поправила Нюська. И спросила: — Подойдут?
— Ну как, товарищи? Подойдут частушки?
— А я так считаю, — обиделась Нюська. — Уж если нашим петь, так разрешите мне знать, что им подойдет больше!
— Ладно, Рублева, давай свои частушки, — сдалась секретарь.
На этот концерт Нюська шла с особым волнением. Еще бы! Своих земляков, героев, отстоявших Москву, увидит сегодня Нюська! А может быть, кого-нибудь даже из Качуга?.. Где-то далеко позади отстали девчата.
За госпитальной оградой сидели на скамьях, прогуливались, толпились раненые. Они ждали артистов. Нюська прошла мимо железной ограды, повернулась, прошла еще… Хоть бы девчата скорей подоспели, все бы не так боязно было!.. И решилась.
— У вас должен быть концерт, товарищи?
Десятки глаз впились в Нюську, ожили, загорелись.
Со всех сторон заокали, заакали, загалдели:
— У нас, у нас, дивчина!
— Хлопцы, концерт приехал!
— А другие где?
— Плясать будете или споете?
— А ну, кто на двух, беги, доложи начальству: концерт прибыл!
Нюську окружили живым плотным кольцом. Так, в кольце, и подвели к скамье, усадили. А Нюське опять неймется узнать, есть ли среди раненых свои, качугские. Вертится, шарит глазищами по усатым и безусым, молодым и выцветшим лицам.
— Ой, хоть бы одного землячка встретить!
Кольцо задвигалось, загалдело:
— Так мы и есть земляки!
— Каких тебе, девушка?
— Тамбовские подойдут?
— Воронежские?
— Может, пензяки?
— Киевские?..
И хоть бы один выкрикнул: а может, качугские?