— Я рада за вас, Сергей Борисович, — плохо понимая, о чем говорит ей профессор, вставила Ольга.
Профессор сник. От воодушевления, с каким он начал разговор с Червинской, не осталось следа.
— Мм-да… Конечно… Только что уж там за меня, это вон им надо, — он показал рукавом шинели в сторону раненых. — Вот я, можно сказать, и решился, разыскал вас…
Но Ольга и сама уже поняла, что предложение профессора ничего общего с Алексеем не имело, и теперь уже кляла себя за необдуманность и горячность. Но профессор словно бы забыл о своем предложении и заговорил о другом. Не вернулся он к нему и после, когда прохаживались перроном вдоль поезда, когда тронулся опустевший состав и Ольга, садясь в вагон, еще раз прижалась к холодной, колючей щеке своего доброго шефа. Ах, если б знал милый Сергей Борисович, что стоил Ольге ее отказ!
Поезд отошел на запасный путь и поступил в обработку. Отсюда, из окна служебного купе, Ольге хорошо была видна широкая, скованная хаотическими ледяными торосами Ангара, перекинутый через нее аркой бетонный мост, набережная. Больше того, Ольга могла различить спускавшуюся к реке улицу, на которой почти в самом дальнем ее конце стоял небольшой двухэтажный домик. Там каждодневно, а может, и сейчас, ждет ее няня Романовна, ждет и не чувствует, что здесь, за какими-то тремя кварталами и рекою сидит у окна и тоже томится ожиданием ее Оленька. Неужели же так и не пустят в город? Хоть бы глазком взглянуть, хоть бы обнять старушку.
Только к вечеру начальник поезда вызвал к себе в купе Червинскую.
— Ваше счастье, Ольга Владимировна. Поезд наш встает на ремонт. Пять дней можете побыть дома. А уж в субботу к десяти утра прошу без опоздания.
— Лечу, Сергей Сергеевич!
— Стойте!.. Вы уж только, пожалуйста, насчет уставчика не забудьте.
— Есть! — озорно козырнула Ольга.
— Ну вот, а говорите: читали. К этой… без шапки-то… рук не прикладывают.
— Разрешите идти?
— Разрешаю. Так, значит, имейте в виду: в субботу в десять утра быть в поезде, уезжаем.
В коридоре Червинская столкнулась с вытянувшимся перед ней санитаром.
— Савельич, а вы?
Старичок только пожал плечами.
— Но ведь у вас же здесь дом! Разве вы не сказали?
— В Хомутовом. Да вот… Стыдно проситься-то, Ольга Владимировна. Меня ведь, почитай, в кажном городе отпускали…
— Боже! Быть рядом и не побывать дома! Подождите!..
Ольга вернулась к начальнику поезда, выпросила увольнительную Савельичу и, обрадовав старика, как девчонка, выскочила из тамбура.
Через полчаса быстрой ходьбы она уже названивала Романовне условные три коротких.
— Оля… Оленька!..
Романовна качнулась вперед и повисла на руках своей любимицы. Ольга подняла ее, зацеловала, задушила в объятиях.
— Няня! Нянечка! Милая! Золотая!..
— Родненькая моя, наконец-то…
Старушка судорожно комкала губы, гладила по лицу, по шинели Ольгу и не чувствовала, как по щекам ее катились крупные слезы. Она словно не верила себе, что дождалась-таки вымечтанную, выплаканную в молитвах Оленьку, и гладила, гладила…
Они поднялись лестницей, и Ольга, усадив обессилевшую от счастья Романовну, закружилась по комнате.
— Дома! Дома, нянечка! Опять дома! Даже не верится!..
Она подскочила к фортепиано, откинула крышку и наугад забарабанила первую пришедшую в голову пьесу. И снова захлопнула крышку, схватила со спинки брошенное ею при сборах платье, прижала к груди, к шинели.
— Словно я и не уезжала, нянечка.
И, опять отшвырнув платье, уселась к столику.
Романовна молча следила за бестолковой суетней Ольги. И вдруг спохватилась, захлопотала.
— Ой, да что же это я, батюшки! Ведь проголодалась, поди, Оленька…
Ольга наконец сняла шинель, бросила на сундук под вешалкой. И тоже выбежала на кухню.
— Нянечка, не хочу. Я сыта, нянечка. Дай лучше на тебя наглядеться.
— Все сытые, все не хотят…
— Кто же все, няня?
— И Яша твой, приходил, бывало, и Алексей тоже…
— Как он, нянечка?
— Яша-то?
— Алексей.
Романовна с укоризной взглянула на Ольгу, снова занялась самоваром. Ответила не сразу:
— А чего ему? Вроде бы постарел малость, а так что же ему делается… Насовсем ты, Оленька, или обратно ускачешь?