Рублев ответил на все вопросы одним духом:
— Порядок!
Облегченно вздохнул и Поздняков, получив из Качуга первую сводку:
«12 января. Испытание гусматиков на полуприцепе прошло хорошо. Нагрузка полная, скорость предельная.
Непомнящих, Рублев».
Поздняков не удержался, показал Гордееву.
— Я не верю в чудеса, Алексей Иванович, — упрямо сказал главный инженер и вернул сводку.
А сводки стали поступать все увереннее, отрадней: гусматики выручали. И вдруг…
«23 января. На полуприцепе 23–63 лопнул гусматик. Разбито 17 ящиков спирта, порвано 12 кулей муки…»
И опять сводка:
«27 января. По вине гусматиков вышли из строя два полуприцепа. Причинен ущерб на пять тысяч восемьсот три рубля сорок одну копейку…»
— Игорь, что у вас опять?
— Ничего. Просто устал. Дьявольски устал, Соня.
— Неправда!
Гордеев поднял на жену измученное худое лицо.
— Я же сказал: ничего! Скажи лучше, где Милочка? Она еще на уроке?
Софья Васильевна укоризненно покачала головой, сдержанно улыбнулась:
— Вот видишь, ты сам себя выдаешь, Игорь. Я тебе еще вчера говорила, что музыкальная школа на ремонте, что ремонт недели на две, и Милочка вечерами вышивает во Дворце пионеров салфетки для госпиталя. Теперь ты скажешь, что у вас случилось?
— Не знаю. Я сам должен разобраться сначала… во всем.
— Ты говоришь загадками.
— Загадка и есть. Я был бы рад, если бы ты помогла ее решить, Соня.
Софья Васильевна помолчала, украдкой наблюдая за мужем.
— Лучше бы тебе было не возвращаться в управление, Игорь. Или по крайности взять работу полегче.
— Соня, мы уже говорили об этом. Сейчас надо искать труднее работу, а не легче. И если бы мне позволили мои годы и силы — я заменил бы еще конструктора… двух конструкторов! Нашему мальчику было, наверное, тоже очень тяжело. — Он показал на висевший на стене портрет младшего сына в траурной рамке. — Нашим мальчикам… А ведь они только солдаты…
После ужина Гордеев надолго заперся в своем маленьком кабинете, даже не попросив обычного чая.
Уже лежа в кровати и ворочаясь с боку на бок, Гордеев осторожно спросил жену:
— Ты не спишь, Соня?
— Нет. Я думаю о твоей загадке.
— Скажи, Соня… Вот работают вместе два человека…
— Ты и Поздняков.
Гордеев умолк. В тишине было слышно, как за стеной скрипнули пружины сетки, простонала во сне Милочка.
— Пусть будет так: я и Поздняков. И вот я, не спросив Позднякова, не посоветовавшись с другими товарищами, принял какое-то очень важное решение. Ты слушаешь меня, Соня?
— Конечно!
— Сначала, казалось бы, все пошло очень удачно, меня поздравляют с успехом, я задираю нос…
— Это уж не ты, Игорь.
— Это я. Именно я, Соня!
— Предположим.
— Итак, я чувствую себя победителем, и вдруг… все насмарку. Мероприятие оказалось пустым, успех ложным, общее дело ухудшилось, осложнилось…
— Продолжай, Игорь.
— Да-да. Все пошло прахом. Должен ли я в таком случае сказать Позднякову: Алексей Иванович, я сделал большую ошибку. Но мы руководители, оба ответственны за перевозки, так давайте вместе искать выход…
— Я бы не пошла к нему, Игорь. Раз Поздняков не мог заметить твоей ошибки до этого, то чем же он тебе…
— Он видел эту ошибку, Соня!
— Тогда тем более не пошла бы! С какой стати! Уж если Поздняков не захотел предупредить тебя, когда видел твою ошибку…
— Это я не предупредил его, Соня! Больше того, я был там с Танхаевым, видел, как бедствуют шофера без резины, и не ударил ни одним пальцем, чтобы помочь найти выход… А Поздняков искал этот выход, пусть неудачно, опрометчиво, но искал!.. А я оставался постыдным наблюдателем и критиканом…
— Ты должен помочь ему, Игорь.
— Я сам не знаю, что теперь можно сделать. Это нелепо, это безумие рассчитывать на какое-то счастье… Да нет, нет, о каком счастье может быть речь, если гусматики вообще не рассчитаны на такие сумасшедшие обороты… И ко всему с Поздняковым сердечный удар, он в больнице.
Софья Васильевна тихо ахнула.
— Какое несчастье! Сначала сын, а теперь… Игорь, я бы на твоем месте все же придумала… Нет-нет, не то. Я попыталась бы чем-нибудь помочь. Ты знаешь, я виделась с Поздняковым всего только раз. Я ничего не могу сказать об этом человеке, как о специалисте, руководителе… Но у него, как мне показалось, какой-то растерянный… нет, опять не то слово… какой-то неуверенный, что ли, взгляд на тебя, Игорь. Будто он все еще не видит в тебе опоры, все еще ищет ее, и сам ступает, куда придется… Я философствую, Игорь?
— Философствуешь, Соня. Только он не ищет этой опоры. Он больше надеется на свои ноги… А я… я встаю Соня.