— Краткая же у вас философия, Савельич, — явно не удовлетворенная ответом, произнесла Ольга.
— Ну и построжаете когда, — поспешил добавить Савельич, — поругаете малость, так ведь без злобствия. Другой раз и здря, может, крикните, так опять понимаешь — карахтер. У самой, стал быть, на душе пакостно. А так чего еще? Все тут.
— Спасибо, Савельич. Принесите-ка мне, в самом деле, шинель.
— Слушаюсь! — и убежал вдоль вагонов.
Ольга зябко поежилась. Вдалеке снова вспыхнули лучики, шаря в небе. Ослепительный яркий луч сзади. Выстрелил в тучу, проскользил, будто рассек ее пополам. И еще луч. Где-то совсем близко застучали зенитки. Фонарики на путях погасли. Тревожно, простуженно завыл гудок паровоза. Где-то во тьме блеящий голосок Пластунова:
— По ваго-она-ам!
И эхом:
— По вагонам!.. По вагонам!..
Вздрогнул разбуженный состав, сдвинулся с места. Червинская ускорила шаги, в то же время не в силах оторваться от зрелища: от светящихся черточек, нитей трассирующих снарядов, скрещивающихся, блуждающих в небе острых лучей. Первый немецкий «фонарь» повис над степью. В матово-белом свете отчетливо прояснились кустарники, которые Ольга приняла за холмы, рытвины, овраги, движущиеся за ними колонны машин. Ноющий гул невидимых самолетов…
— Ольга Владимировна! Товарищ военврач третьего ранга!..
Новый сноп света ударил в глаза. Слышала, как где-то совсем рядом провыла бомба, треснула, раскололась земля…
Уже давно выписался и опять уехал на фронт Миша Косов, но Нюська не забывала своего «подшефного» госпиталя, в редкие свободные вечера навещая раненых земляков. Пела им родные качугские запевки, новые фронтовые песни, арии из оперетт и опер.
Сегодня она тоже собралась в госпиталь; благо субботник отменили и других особых дел нет. Но как назло — ни одной свободной подружки, ни балалаечника, ни баяниста. Обошла все училище — нету! Нюська даже расстроилась…
— Рублева, зайди к директору!
— Зачем?
— Там узнаешь.
«Там узнаешь» — значит, опять куда-нибудь с концертом или на разгрузку машин.
У директора людно. Комсорг подозвал к столу Нюську.
— Рублева, хочешь на фронт?
Нюська оробела. Не потому, что испугало это жесткое слово, но почему, зачем хотят ее разлучить с училищем? Ошиблись в ней?..
— С культбригадой, Рублева. На два месяца. Ну чего смотришь? Одну тебя с первого намечаем.
Радость пришла не сразу. Наполнила все существо, выплеснулась наружу.
— Факт! А когда?!
Директор веселым дружеским взглядом обласкал Нюську, благословил:
— Ну что ж, поедете с бригадой, товарищ Рублева. Послезавтра отъезд.
Нюська вылетела в коридор, сбила с ног зазевавшуюся дивчину, ойкнула и во весь дух помчалась к трамваю, в общежитие, собираться. И спохватилась, вспомнила: а в госпиталь? Попрощаться? Завтра еще, может, в Качуг удастся слетать, радостью поделиться…
В Качуг съездить не довелось: знакомили, собирали, готовили бригаду к отъезду. Только и черкнула домой открытку: «Не печальтесь, не воевать еду, а с культбригадой…»
Подружки в общежитии устроили проводины. По этому случаю испекли из макарон маленький тортик, принесли из столовки все свои ужины. Нюську усадили за стол, отрезали ей первый кусок тортика. Громкий, настойчивый стук всполошил девушек.
— Еще не легче! Девоньки, ховайте сдобу! Быстрей!..
Открыли дверь. На пороге военный.
— Здесь у вас Анна Рублева?
— Я Рублева.
Военный увидал Нюську, обрадовался:
— Нашел! Полгорода обежал, а нашел! Известно, разведчик!
— Девочки, это же из моего госпиталя! Садитесь с нами, дядя Андрей!
— Нет, девушки, на поезд спешу. А вот порученьице выполню. — И положил на стол большую увесистую коробку. — Примите, уважаемая Аннушка, от нас с великою благодарностью. И желаем вам счастливого пути и всего… этого… счастья!
Нюська с достоинством приняла коробку, поставила на стол, поблагодарила. Военный откозырял, еще раз пожелал Нюське всего лучшего и скрылся.
Девушки бросились к коробке, в десять рук развязали тесьму, подняли крышку и обалдели: вся коробка набита доверху колбасой, рафинадом, пряниками, сливочным маслом, галетами. И тут же фотография на картоне — большая группа раненых в госпитальной ограде с Нюськой посредине. А на обороте: «Нашей дорогой сестрице и замечательной певице Анне Николаевне Рублевой на память от ее земляков: качугских, тульских, пензенских, тамбовских, бакинских…» И полсотни фамилий.
Машину трясло и подбрасывало на ухабах, и от этой бесконечной, безжалостной тряски голову разрывало на части. Словно десятки хищных острых когтей впивались в мозг, раздирали его, как свою жертву.