— Я не помешаю тебе, Игорь?
Гордеев очнулся от дум и, повернувшись к жене, ласково улыбнулся.
— Что ты, Соня! Даже очень хорошо, что ты зашла.
Усадив жену против себя, он взял ее маленькие руки в свои сухие, жилистые, притянул к себе.
— Ну-с?
Софья Васильевна успела заметить, что муж не прикоснулся даже к газетам, которые он всегда аккуратно просматривал, едва возвращался домой. На ее полном, все еще красивом лице мелькнула тревога.
— Я думала, что ты мне что-то расскажешь, Игорь?
Гордеев грустно усмехнулся. Сложив обе руки жены в свою, нежно погладил их длинными, слегка подрагивающими пальцами.
— Видишь ли, Соня, я склонен думать, что назначение Позднякова в Иркутск связано не только с создавшимся положением и планом. Ты помнишь, как Перфильев на первых порах горячо отстаивал необходимость введения новых методов работы, явно заряженный трестом? Однако пороху у него хватило на месяц — два от силы, доказать он ничего не сумел и вынужден был согласиться с нами. Теперь, мне думается, трест хочет повторить это с Поздняковым. В Качуге мне довелось познакомиться с ним поближе. Кстати, за все наше знакомство он задал мне всего два — три вопроса: почему я настроен против стотысячных пробегов? Почему автомобили из ремонтов принимаются не водителями, а только контрольными механиками? Ну и — собственно, я уже знал об этом — поставил меня в известность о своем решении строить свой собственный транзит… и, пожалуй, все. Затем он предложил мне вернуться в Иркутск, а сам остался там…
Гордеев отпустил руки жены и сосредоточенно занялся стеклами пенсне. Софья Васильевна молчала.
— Говорят, что Поздняков у себя на Урале тоже любил блеснуть этими новаторскими сальто-мортале, но делать подобные трюки здесь, где и без того можно свернуть голову на одном Ленском тракте, да еще в таком большом хозяйстве — поверь, Соня, слишком рискованно. Есть у нас в Качуге шофер, лучший, пожалуй, шофер во всем управлении, Рублев. Ты знаешь, как он ездит? Тише всех. Его то и дело обгоняют на трассе, а он знай себе не торопится. Да еще в пути раза три — четыре остановится, обойдет машину, осмотрит — и дальше. И ты знаешь, он за месяц делает больше рейсов, чем любой лихач, и грузов перевозит гораздо больше. Да и машина у него почти никогда не стоит в ремонтах. Лихачи же валяются вверх колесами по кюветам или торчат в мастерских. Порой в машине Рублева я вижу весь наш Ирсеверотранс. Движется он ровно, без рывков, без перегрузки — и тянет. Перегрузи его, разгони, рвани, как говорят новаторы, — и свалится он в кювет или пойдет на свалку. Вот ведь что страшно, Соня!
— Игорь, ну зачем ты все так мрачно рисуешь! Может быть, это тебе так кажется и Поздняков вовсе не думает ломать механизмы?
Гордеев поднял голову, усмехнулся.
— Конечно, Соня, мне все еще только кажется. Мне и самому хочется верить, что ничего этого не будет. Ведь я здесь восьмой год, а начальников управления при мне сменилось четыре. Варяги приходят и уходят, и каждый новый варяг заставляет меня настораживаться и обороняться. Вот и в приход Перфильева я тревожился не на шутку, а ведь ничего не случилось.
Гордеев окончательно повеселел и, снова взяв руки жены, поцеловал их долгим нежным поцелуем.
— Прости, мой друг, я, кажется, опять расстроил тебя своими страхами…
Гордеев с нетерпением и тревогой ждал возвращения Позднякова. Теперь он все больше жалел об уходе Перфильева, этого крикливого, сумасбродного, но в то же время безвредного толстяка. При нем Гордеев чувствовал себя куда уверенней и спокойней. Напрасно Софья Васильевна всячески старалась развлечь мужа, затевая то преферанс или вист, то семейный концерт, — Гордеев внимательно слушал музыку, принимал участие в играх, но по всему было видно, что делал все это нехотя, машинально. В остальное время Игорь Владимирович запирался в кабинете и часами просиживал над своей рукописью, не написав при этом ни одной строчки. Иногда у Гордеевых бывал вернувшийся из Качуга Перфильев.
— А что, батенька, может, и вам зело насолил Перфильев? Тоже, поди, не дождетесь моего отбытия? — заговаривал он иногда, лишний раз желая убедиться в обратном.