— Ну вот и опять свиделись! Рад ли будет нашей встрече уважаемый Алексей Иванович?..
Гордеев, в свою очередь обрадовавшийся встрече, неожиданно поймал себя на мысли, что Перфильев может теперь свести счеты с Поздняковым за списание «ярославцев», нахмурился.
— Да, встретились, Никон Сергеевич. Только обстановка нашей встречи меня не радует.
— Согласен, батенька мой, согласен. Но мы-то с вами причем? Со своей стороны мы сделали все: спорили, предупреждали… Наша совесть чиста, не так ли?
— И да и нет. Предупреждали — это так, но спорили мало. Откровенно говоря, совесть моя не так уж чиста, как мне этого бы хотелось. Мне кажется, я мог бы решительно повлиять на ход дела, но почему-то не хватило мужества спорить.
— Да вы сущий Иисус, батенька! Как это бишь в евангелии: «смертью смерть поправ и сущим во гробех живот даровав…» До сих пор помню ведь, а?
— Я атеист смолоду, Никон Сергеевич, и евангелиями не увлекался, — раздражился Гордеев.
— Ну-ну, ершистый какой вы, право! — и Перфильев сейчас же перевел разговор на другую тему: о самолетах-снарядах, о речи Гитлера на праздновании годовщины прихода фашистов к власти и, подойдя к задрапированной карте с флажками, грустно заметил: — Захирела моя политика, захирела. Авось… — но что «авось», он так и не выложил.
Дверь тихо открылась.
— Я не помешаю?
— Войдите.
— Здравствуйте… Кажется, товарищ Гордеев? Мне посоветовали к вам…
— Ольга Владимировна?! — узнал в вошедшей Червинскую Перфильев. — Вы-то как к нам, голубушка? — Он подбежал к ней и, не ожидая, когда она подаст ему руку, сам схватил ее, в перчатке, обеими.
Червинская растерянно смотрела то на него, то на Гордеева.
— Но разве вы не в Москве?.. Никон…
— Сергеевич. В Москве, матушка, в Москве. Как же вы это к нам сюда?.. — И, воротясь к недоумевающему Гордееву, объяснил: — Хирург. Золотой, можно сказать, хирург вашего города. Прошу, знакомьтесь: Червинская Ольга Владимировна.
Гордеев поднялся из-за стола, вежливо поздоровался с дамой. Перфильев продолжал сыпать:
— Наследственная способность исцелять ножом грешные плоти. Папаша ее, профессор Червинский, у Склифосовского в лучших учениках числился и славу его клиники весьма приумножил. Кости сшивать умел, батенька! Кости!
— Я знаю вашего отца, — не спуская внимательного, доброго взгляда с Червинской, сказал Гордеев. — В пятнадцатом году я лежал у него с почкой.
— А я что говорю! — воскликнул Перфильев. — А вот дочь его в вашей клинике преуспела…
— Как он сейчас? — тихо спросил Гордеев.
— Он умер, — ошарашенная таким приемом, несмело произнесла Червинская. — Но коли уж я встретила вас, Никон Сергеевич… Простите меня, товарищ Гордеев, я уж лучше подожду Никона Сергеевича…
— Ждать? Что вы! Идемте, Ольга Владимировна, идемте!..
Перфильев пропустил вперед Червинскую, вышел сам, показал ей на дверь с краткой табличкой:
«Начальник управления».
— Прошу!
Червинская с удивлением взглянула на Перфильева, на переставшую стучать машинкой женщину секретаря и вошла в обширный, хорошо обставленный кабинет начальника управления.
— Я совсем отказываюсь понимать, — пряча волнение, улыбнулась она Перфильеву. — Что это все означает? В Москве вы или не в Москве?
— Признайтесь, голубушка, не то вас смущает: в Москве я или не в Москве, а почему нет здесь вашего… простите… нет здесь товарища Позднякова? Алексей Иванович в Качуге, там у него дела, а я по долгу службы вот только вчера вечером из Москвы. Помните мои визиты к вам в Горске? Увы, прежняя должность. Одни растут — дай им бог здоровья! — другие на месте топчутся. Я вот на месте. И не сетую, представьте, ни-ни! Я отсюда-то радешенек был удрать и постараюсь не возвращаться…
— Возвращаться?..
— Чем черт не шутит. Наше дело такое: сегодня петухом поешь, завтра — комариком попискиваешь… Судьба! Она с нами, матушка, как с ребенком: хочет — голубит, хочет — лаской обойдет, еще и нашлепает…
— Никон Сергеевич, к нам в клинику поступили обмороженные из Качуга…
— Сколько?! — подскочил на кресле Перфильев.
— Девять человек. Что там стряслось на Лене?
Перфильев, стараясь скрыть удовольствие от такого полезного сообщения Червинской, качал головой.
— Ай-яй-яй! Девять человек! И как? Сильно?
— Очень… Так что же там произошло?.. Собственно мне говорили пострадавшие, но я хотела… Я вас считаю добропорядочным человеком, Никон Сергеевич, и, думаю, вы не используете мое любопытство…