Танхаева, раскрыв рот, с ужасом слушала Лешку. До чего же испорченный мальчик! И вор, и стекла бьет, и вот еще: людей так нехорошо обманывает! Надо сходить в управление, рассказать… Но Лешка будто угадал ее мысли:
— Только вы, тетя Фардя, пока ни гу-гу, ясно? Мы это не любим. Вам это родство — что слону дробина, а для меня — поворот в жизни. Читали «Как закалялась сталь»? Я ведь читать тоже бойкий, даром что два класса, а другого семиклассника по чтению зашью, будьте любезны! И книжки читать люблю, особенно про войну…
А про Павку Корчагина — два раза читал и в третий буду! — и неожиданно вскочил с места. — Давайте, письмо прочитаю! Подождут! — махнул он на окно, где, видимо, ждала его легковушка. — Пускай думают, что с родной тетенькой оладьи на бараньем сале жру. — А по правде: куска седни еще во рту не держал… И с чего это человеку каждый день жрать хочется?
Танхаева спохватилась. Принесла из кухни пирожки с мясом, соевые конфеты. Опять голодный мальчишка! И письмо привез. Вот только племянником себя назвал — совсем стыдно…
— Возьми, Леша.
Лешка немедленно отправил пирожок в рот.
— Так вы, тетенька, как договорились: ни гу-гу, ладно? А насчет племянника, вы уж, тетенька Фардя, не злитесь. Ну, скажете — выгонят меня с автобазы — вам то что, легче будет, да? А мне это все: и харч, и жизнь новая, может… Думаете, вот так ходить да воровать сладко? Эх, тетенька Фардя… — Лешка уныло оглядел свой продранный во многих местах треух, облезлую телогрейку…
— Хорошо, Леша, не скажу. Однако, я тебе Нумину телогрейку дам, хочешь?..
Вернулся Лешка к машине в малоношенной военной ушанке, стежонке, в больших, но добротно подшитых (Фардии Ихсамовны) валенках. Повертелся перед шофером.
— Как?
Лешку в самом деле с большой неохотой, но приняли-таки учеником слесаря в автобазу. Как-никак племянник парторга ЦК Танхаева, да и шофер управленческой эмки просил за него немало — трудно было не уступить. Однако поругали заочно и Танхаева: парторг, а родного племянника до ручки довел, сам за него даже поговорить постеснялся. Не спасли от упреков слесарей и малоношенные стежонка, валенки и шапка. Ох, и скупы же, видать, Танхаевы!
Рабочие открыто посмеивались над Лешкой: мал, худ, рыжий, глаза — и те с конопушками. Но шустрый, необидчивый Лешка все больше проявлял свои способности и сноровку. В обеденные перерывы Лешка частенько отсиживался в сторонке: не всегда удавалось брать «из дому» завтраки.
Слесаря сначала посмеивались над ним, но, узнав, что у Лешки ничего нет, пригласили его к своему кругу. Лешка с волчьим аппетитом набросился на еду, не прожевывая, глотал куски вареного мяса.
— Что это за тетка у тебя, парень, такая жадная? Куска хлеба родному племянничку не одолжит? День терпеть без жратвы — выдержать надо!
— Буряты, они, видать, скупей русских. Вишь, как одели парнишку: валенки велики да и те латаные.
— Ладно хоть так, а то вовсе ходил общипанный.
— Ешь, сирота, не слушай их. Ешь больше!
Когда же знакомый теперь Лешке красноносый шофер ехал в управление развозить почту, Лешка непременно увязывался с ним: езда на легковой да еще рядом с водителем была для него большим счастьем. Да и сам шофер частенько отзывал Лешку в сторону, шептал на ухо:
— Шпарь к проходной, выезжаем!
Спустя много дней Лешка, торопясь к утренней смене, наткнулся на подходившую к гаражу старенькую трехтонку, за рулем которой сидел очень молоденький, веснушчатый, как и Лешка, шофер. Лешка даже разинул рот от удивленья. Шофер вышел из кабины, с достоинством оглядел подскочившего к нему Лешку и, открыв тяжелый капот, полез к мотору. Лешка стоял, как зачарованный, глядя на молоденького водителя, уже самостоятельно чинившего что-то в моторе. И когда он только успел выучиться? Такой машиной управляет — вот да!
— Дяденька, вы кто — шофер?
Молоденький водитель серьезно посмотрел на рыжего мальчугана и, убедившись, что обращаются именно к нему, скупо ответил:
— Стажер я.
— А это кто? Выше?
— Ниже.
— Ясно.
Оба, внимательно оглядев друг друга, помолчали, оба шмыгнули носами.