Гарри Уайлдер допивал третий стакан кларета у стойки бара в гольф-клубе, когда официант осторожно тронул его за плечо.
– Вам звонят, сэр.
– Мне?
Он не ожидал никаких деловых звонков. Сегодня суббота. Жена Кики вместе с подругами ездит по магазинам, и, кроме того, она никогда не звонит в клуб. Может, случилось нечто страшное? С одним из внуков?!
– Можете поговорить в библиотеке.
Гарри поспешил в пустую, обшитую дубовыми панелями комнату, пытаясь не дать разыграться воображению. Кики всегда упрекала его за склонность делать из мухи слона. Недаром прозвала его профессором Паникой.
– Алло?
– Я знаю о Лайонеле.
Голос был незнаком. Гарри даже не понял, женщина это или мужчина.
– Прошу прощения?
– Лайонел Лейкс. Я знаю.
Во рту у Гарри мгновенно пересохло. Язык стал разбухать.
– Кто это?
– Только не говори, что забыл. Прекрасный Лайонел! Вкус его «петушка» у тебя во рту. Его семени…
– Иисусе, – пробормотал Гарри, – как вы… В конце концов, тогда мы были детьми. Все случилось пятьдесят лет назад. Я давно и счастливо женат.
Послышался смех.
– Твоя жена знает о Лайонеле? А о Марке Ганноне? И…
Сердце Уайлдера болезненно сжалось. Кто этот человек? И откуда узнал о Марке? Марк мертв вот уже двадцать лет.
– Что вы хотите?
Когда голос объяснил, что от него требуется, Гарри не поверил собственным ушам.
– Только-то? И это все? Вам не нужны деньги?
На том конце повесили трубку.
Глядя в пустую миску, он ощущал знакомое, грызущее желудок чувство голода.
– Ми пьянг пор. Этого недостаточно.
Четверо сокамерников принялись колотить ложками о миски. Их обычная норма риса – одна полная миска за завтраком и еще одна днем – была срезана на две трети без всяких объяснений вот уже второй день подряд.
– Назад! – пролаял охранник-таец. Мужчины попятились назад. Совсем как собаки: пасти ощерены, но спины покорно изогнуты.
Все пятеро были белыми. Тюрьма в Самут-Пракан была полна педофилов, но с белыми обращались так жестоко, что пришлось изолировать их от остальных заключенных. С одной стороны, это было неплохо, поскольку означало, что в камере их только пятеро, а не восемь или десять, как вонючих тайцев. От них так гнусно несло! Мерзкие животные!
С другой стороны, он подозревал, что белых кормят последними. Впрочем, остатки – не так уж плохо. В отличие от голода.
Он закрыл глаза и подумал об Америке. Счастливые дни!
Когда он был сыт, можно позволить себе вспомнить о близнецах Блэкуэлл. Милой Ив и чопорной Александре. Как совершенны они были в детстве! Такие гладкие. Такие крошечные. А Лекси? Дочь Алекс? Из-за поганца Федерико, этого трусливого идиота, ему так и не удалось ее изнасиловать. Не до конца. Конечно, с тех пор в его постели перебывали сотни малышек: тайки, бирманки, сингапурки. Красотки и к тому же девственницы, вопившие от боли, когда он впервые их брал. Но он все же чувствовал себя обокраденным.
Он хотел эту девочку. Она была ему обещана! Три миллиона долларов и малышка Лекси с широко разведенными бедрами. А что он получил? Ожоги второй степени и ФБР у себя на хвосте.
Но теперь он только и мог, что думать о еде. Перед глазами плясали чизбургеры, истекающие кетчупом и жиром, с чили и жареным луком, суфле в шоколаде и ореховое масло.
– Чертовы япошки! Пытаются прикончить нас!
Англичанин Барри, похожий на ожившего мертвеца, с глубоко посаженными карими глазами, запавшими щеками и кожей, висевшей складками, называл япошками всех без разбора азиатов.
– Больше мне этого не вынести! Принесите нам гребаный рис, вы, ублюдки! – завопил он как безумный, звеня ложкой о прутья решетки.
Вот кретин! Добьется, что их всех поколотят!
Охранник вернулся. Заключенные дружно прикрыли руками головы, ожидая града ударов. Но, к их удивлению, в камеру вкатили котел с супом. Охранники ушли.
На какое-то мгновение все пятеро словно примерзли к месту, глядя на дымящийся суп, как на прекрасное видение. На поверхности плавали клецки и даже лапша. Запахло капустой и курицей. Все, как один, шагнули к котлу.
– Не пролейте! – крикнул кто-то.
И сразу десять рук нырнули в кипящую жидкость. Он боролся за свою долю, как дикий зверь, запихивая лапшу и тонкие волокна мяса в изголодавшийся рот, наслаждаясь соленым вкусом бульона, обжигавшего язык и пальцы. Когда на дне не осталось ничего, кроме жидкости, он схватил миску. Остальные последовали его примеру, вылизав все, до последней капли.
Меньше чем через минуту суп исчез.
Он залез в свой угол, измученный и на короткий, блаженный момент – сытый.
Сначала он посчитал это желудочной коликой. У него часто болел живот после здешней жратвы, особенно когда норму уменьшали. Но потом его скрутило такой острой болью, что он закричал. Словно кто-то вонзал в его аппендикс бритвенные лезвия.