Он развернул лошадь, но подоспевший Ахханар схватился за поводья.
— Прочь! — прошипел Аххаг.
— Стража! — крикнул Ахханар. — Тревога!..
Левой рукой Аххаг перехватил ребенка, правой выхватил из-за спины меч и лицо Ахханара развалилось на две половины.
— Прочь! — крикнул Аххаг бежавшей со всех сторон страже. — Или вы не узнали своего царя, черви?
Лошадь сделала круг вокруг шатров, выскочила на центральную дорожку лагеря. Кто-то из стражников попытался натянуть лук, но меч Аххага оказался быстрее — стражник упал с почти отсеченной рукой.
Аххаг пришпорил лошадь. Впереди, у ворот, столпились воины.
Они показывали на летящего к ним во весь опор всадника, что-то крича. Вот, повинуясь приказу, они подняли копья, целясь прямо в грудь Аххагу.
Когда до сверкающих, в локоть длиной, наконечников копий оставалось несколько прыжков, Аххаг внезапно натянул поводья и повернул в сторону. Лошадь почти встала на дыбы, покачнулась, разворачиваясь, но устояла и бешеным галопом помчалась по окружной дорожке. Стражники бестолково заметались на валу.
Аххаг достиг пологого пандуса и вскочил на вал. Здесь он замешкался на минуту.
— Аххаг! — раздался крик совсем рядом. — Аххаг вернулся!..
Аххаг повернулся на крик. Трое-четверо солдат с обнаженными мечами внезапно пали на одно колено. Сотник с широким красным лицом, выкатив глаза, заученно рявкнул:
— Ушаган!
— Ушаган!.. — нестройно отозвались с вала и из лагеря.
Аххаг криво усмехнулся и изо всех сил ударил лошадь мечом плашмя. Лошадь заржала и прыгнула. Это был прыжок, достойный царского коня: единым махом она покрыла широкий вал, почти перелетела через ров и брюхом рухнула на его край — передние копыта оказались на земле, а задние повисли над вонючей водой, стоявшей на дне рва.
В последние мгновения Аххаг сумел выбросить вперед ребенка, и оттолкнулся коленями от лошади за долю секунды до того, как она сорвалась в ров.
Не оглядываясь, не чувствуя боли от удара, Аххаг вскочил, поднял ребенка и побежал прямо к тутовой роще, отделявшей лагерь от ближней нуаннийской деревни.
Он не знал, преследуют ли его. Он прижимал мальчишку к груди, чувствуя под ладонью трепетавшее по-птичьи сердце, и бежал так, как не бегал никогда в жизни. Из рощи послышался крик.
Тотчас же навстречу Аххагу из-за деревьев выскочили два всадника. Один из них слетел с коня и, пригибаясь, бросился назад. Другой помог Аххагу сесть в седло, перехватил мальчика.
Через несколько секунд они скрылись в роще.
Когда две кавалерийских турмы окружили деревню, беглецов в ней уже не было. Всадники, спешившись, ходили по дворам, заглядывали в хижины, тыкали короткими кавалерийскими копьями в снопы рисовой соломы.
Потом перепуганных нуаннийцев стали выгонять из домов и гнать на деревенскую площадь. Но расспросы жителей с помощью толмача ничего не дали.
Командовавший отрядом полутысячник Даррах велел схватить старосту деревни. На врытом посреди площади столбе, на котором вывешивались объявления — длинные разноцветные ленты со значками, похожими на паучков, — Даррах велел повесить старосту.
А некоторое время спустя в воротах аххумского лагеря на веревках болтались с десяток солдат, и среди них — краснолицый сотник, первым крикнувший «Ушаган!».
КАНЗАР
— Руаб?
— Я здесь, повелитель…
Было темно, лишь в полуоткинутый полог глядели мутные звезды.
— Значит, ты жив, Руаб…
— Я только потерял сознание, когда меня сбили с коня. Ударился головой о мостовую.
Голос Руаба доносился сквозь сотни других голосов. Берсей напряженно вслушивался, уже не понимая, кто они, о чем говорят.
— Разреши тебя спросить, повелитель, — Руаб ниже склонил голову. Теперь Берсей разглядел его смутный силуэт: Руаб сидел на скрещенных ногах на ковре, у ложа Берсея.
— Спрашивай.
— Зачем ты поехал в Канзар?
Берсей протянул руку, коснулся лица Руаба. Давно не бритая щетина уколола пальцы.
— Было два списка, Руаб… Пленный киаттец назвал предателями тех, кому я верил, самых преданных и лучших. И тогда я составил другой список — в него вошли те, кого киаттец не назвал. Ты был прав: он хотел, чтобы я казнил своих последних друзей. Так мне казалось…
Берсей помолчал.
— Скажи честно, Руаб: где Аммар?
Руаб молчал, и молчание тянулось так долго, что Берсею показалось, что он прослушал ответ: голоса зазвучали в ушах с новой силой — голоса тех, кого он так или иначе потерял в этом несчастном походе.
— Я… Прости, повелитель… Я отпустил его.
Руаб тяжело вздохнул и повесил голову.
— Мои люди перевезли его на западный берег Индиары, а сами вернулись. И теперь я не знаю, где Аммар. Он тоже… предатель?
— Да. — Берсей поморщился. — Он — точно.
— А Каррах?
— Не знаю. Киаттец назвал его.
— И Аррах, и Имхаар, и другие?
— Не знаю. Я должен был справиться со всем этим… Но теперь… Эта женщина, которая умерла — кто она? Она похожа на жителя гор. Но жители гор не пускают своих жен на войну…
— Я слыхал, что в горах есть совсем дикие племена, повелитель.
У них женщины — воины, а мужчины готовят обед…
Берсей закрыл глаза. Нет, конечно же, нет. Эта женщина — из свиты Домеллы, ее телохранительница. У царицы была своя собственная агема — женщины, которых учили сражаться. Никто не принимал их всерьез, никто не замечал их — тем более, что царица под страхом смерти запретила мужчинам искать их ласки.
Они появлялись то тут, то там. Исчезали надолго. Никто даже не знал, сколько их: турма, три турмы, а может быть, и гораздо больше…
— Значит, ты хочешь знать, зачем я поехал в Канзар?..
Руаб вздрогнул.
— Каррах, Харр, Угр и другие сейчас на пути в Ровандар.
Киаттец пытался уверить меня, что они — предатели. А вот Аммара он не назвал. Не назвал и тебя, Руаб.
Руаб поднял голову.
— Ты проиграл, Руаб. Я увел тебя в Канзар, чтобы спасти войско, чтобы спасти Ровандар…
Раздался негромкий смех. Руаб смеялся, задрав голову.
— Ты болен, повелитель! — давясь от смеха, сказал Руаб. — Болен и бессилен. Хочешь, я докажу тебе это?
Он перехватил руку Берсея, сжимавшую кинжал. Хватка Руаба была железной: пальцы Берсея онемели, кинжал беззвучно упал на ковер.
— Зажгите свет! — прохрипел Берсей. — Я умираю!..
Свет вспыхнул. Но это был не свет факелов, с которыми в шатер вбежали караульные. Что-то лопнуло в голове Берсея, и в зеленоватом сиянии он увидел у своего изголовья всех тех, кого считал мертвыми — десятки мертвецов толпились над ним, толкались, вытягивали шеи, чтобы взглянуть на него.
— Он сошел с ума… Наш полководец обезумел. Ему уже ничем не поможешь, — шептали голоса.
«Это не я обезумел, это вы безумны!» — хотел выкрикнуть Берсей, но не смог даже пошевелить губами, как будто их больше не было.
Не стало не только губ, но и рук и ног. Ему показалось на миг, что он тоже умер, и лишь бессмертная душа еще пытается глядеть на мир сквозь помутневшие хрусталики мертвых глаз.
А может быть, так оно и было?
Он попытался вздохнуть и не смог.
Утром в шатер вошли сотники агемы. Они молча глядели на темное, застывшее лицо Берсея. Руаб тоже был здесь. Глаза его были широко открыты, и он время от времени смаргивал: по щекам скатывались слезинки.
Потом Берсей увидел над собой незнакомые лица. Чужие руки стали приподнимать его веки, ощупывать грудь и голову. Это были лекари — три лекаря агемы и два канзарца, которых, видимо, разыскал и привел Руаб.
— Он умер, — сказал кто-то.
— Молчи! У него теплое тело. Значит, он еще жив.
Потом надолго стало темно. Берсей спал, а может быть, ему просто прикрыли лицо.
Наконец в шатре появились рабыни со светильниками. Одна была старухой, но две другие молодые, и в душе Берсея шевельнулось смутное воспоминание. Он очень давно не видел и не ласкал женщин, и испытал нечто вроде сожаления. Впрочем, теперь было все равно.