Так Фриц и осел в Модере под крышей Беделара. Какое-то время был зол на весь белый свет, а потом связался с Бруно. Хотя ни друзьями, ни приятелями они не стали, так, постоянными собутыльниками. И как часто бывает в таких ненадежных компаниях, за напускным дружелюбием кроются затаенная злоба, зависть и обида. Фриц недолюбливал Бруно. За то, что тот сохранил руки-ноги, а умудрялся за день наклянчить столько, что не только отдавал Беделару положенную долю, но и умудрялся кое-чего припрятывать. За то, что был душой рваной компании. За то, что умел веселить народ дурацкими историями, придуманными или нет. Ну и за то, что к нему тянулись женщины. Потасканные, грязные, побитые жизнью, дружками и соперницами, с гнилыми зубами, постоянным перегаром и сыпью на причинном месте, но тянулись. Сам Фриц уже и забыл, что такое женщина и что с ней делать.
Последней каплей стала накуда, которой Бруно хвастался. Дескать, вытянул ее из заезжего либлаха за просто так, за красивые глаза и доброе слово. Вот Фриц и шепнул кому надо и очень надеялся, что хоть какое-то время Бруно перестанет своей вечно растянутой в идиотской улыбке рожей светить. Полежит в углу, подумает, поссыт кровью — в общем, получит урок.
Но Бруно исчез, как говаривали в Модере, угробив Йорга и Ганса, самых злобных коллекторов Беделара. Фриц в это верил слабо. Лично он считал, что Бруно поставили на перо, а Ганс и Йорг просто перешли дорогу риназхаймцам. Очень уж любила эта компашка шляться там, где не надо. Ну а Кристоф с перепугу наплел с три короба — не только Беделар, сам Пебель запрещал нарываться на риназхаймских и бил за нарушение запрета морды, хотя это и не сильно помогало. Как враждовал Модер с Риназхаймом и пускал друг другу кровь, так и продолжал враждовать до сих пор.
Фриц немного тосковал по Бруно. Все-таки Маэстро никогда не скупился на сивуху, если были деньги. Да и истории были, хоть дурацкими, а все равно смешили. Да и костыль ни разу не выбивал. И набок поворачивал, чтобы Фриц не захлебнулся рвотой после очередной попойки. А как-то раз всю ночь просидел рядом, когда Фриц лихорадка взяла…
Но теперь хотя бы на душе спокойнее стало. Злоба больше не душила и обидно не делалось.
Фриц сидел у дороги на Рыбный рынок. Очень он любил это место — среди нищих оно считалось одним из хлебных, в удачный день Фрицу хорошо подавали. А еще здесь орудовала шайка беспризорников, ловко подрезающих кошельки у прохожих. Нередко по наводкам Фрица. Много уж очень на Рыбном непуганых клуш с большим милосердным сердцем, но маленьким глупым мозгом, беспечно светящих перед страдающим нищим мужниными кронами. И ведь как ни предупреждали, а меньше таких дур не становится.
Фриц склонился к выставленной напоказ ноге, чтобы сковырнуть еще одну язву, но вдруг утреннее солнце заслонила тень, а о дно покореженной оловянной миски зазвенела брошенная монета, распугавшая мелочь. Фриц сразу же бросил свою ногу и все внимание приковал к миске, едва не рыгнув от удивления, когда увидел среди медяков целую крону. Фриц поднял голову, готовясь отблагодарить неравнодушную душу, а заодно оценить толщину кошелька очередной наивной дуры или милосердного идиота. Мутным взглядом Фриц скользнул по хорошим туфлям, добротным брюкам, недешевому сюртуку с голубой рубашкой под ним, окончившимся…
Калека все же рыгнул, откинувшись на кирпичную стену дома, у которого сидел.
— Здоро́во, Фриц, — улыбнулся Маэстро, сверкнув дыркой вместо зуба.
Калека растерянно пошамкал ртом, зубов в котором тоже было значительно меньше.
— Б-бруно? — проскрипел пропитым голосом он. — Ты? Живой?
— Ага, — ответил Маэстро. — А чего бы мне быть не живым-то?
— Дак… это… слухи разные бродили, — поскреб заросшую щетиной впалую щеку Фриц. — Но я не верил! А ты… — он понизил голос, — ты чего здесь делаешь?
— Да вот решил проверить старого приятеля, о здоровье справиться, — Бруно скосился на изъеденную язвами лодыжку калеки.
— Да какое здоровье! — раздраженно проворчал Фриц, накрывая язвы ладонью. — До завтра бы дотянуть… А ты, гляжу, вона, здоровее всех здоровых. Помылся, приоделся, башмаки новые…