Мокрое белье валялось на сером балконном полу среди плевков, окурков и крошек.
– Ну, извини, – сказала Светлана, лениво подбирая пару наволочек. – Я не хотела.
В каждой фазе ее расчитанного неторопливого движения читалась издевка: «А что ты мне сделаешь? А ничего!»
А у меня при мысли, что все это добро снова придется прополаскивать и отжимать вручную, чуть не брызнули слезы.
– Зачем ты так?! Что я тебе сделала? Почему ты так со мной поступаешь?!
Не надо было кричать, Света мгновенно огрызнулась в ответ:
– Что я делаю?! Ничего я не делаю! Говорю тебе, случайно задела.
Я трясущимися руками принялась собирать простыни. Светлана с удовольствием смотрела, как я ползаю по грязному бетону.
– Нервная ты какая-то, – сказала она. – На людей бросаешься. Неудивительно, что мужик твой сбежал. Ты бы таблеточек попила, что ли, или травок… – добавила она и вернулась на кухню.
А меня буквально вдавило в пол этим унижением. Наверное, что-то похожее в мае испытывали люди, которые всю зиму и весну провели на площадях, борясь с режимом, а в конце концов были вынуждены наблюдать крушение всех своих надежд.
По контрасту с человеческим морем на митинге накануне, президентская инаугурация седьмого мая оставила странное впечатление сюжета из города мертвых. Бесконечный проезд через город, похожий на древнеегипетский некрополь, бесконечный проход через пустые залы. И наконец, толпы официальных лиц, неразличимых, как ожившие мертвецы.
Было ощущение, что дверь истории, на мгновение отворившись, снова захлопнулась с сокрушительным грохотом. Тени, на мгновение мелькнувшие в этой метафизической «щели времени», кому-то показались страшными харями, сатанинским оскалом мирового гегемона, дьявольскими образинами, кому-то – вестниками новой жизни.
Настроения в обществе колебались от облегчения – «Не допустили Ливии в России», до отчаяния – «Упустили последний шанс», с промежуточной остановкой в виде надежды – «Но значит, все-таки это возможно – раскачать, навалиться, приотворить… Может быть, не прямо сейчас, но в следующий раз?»
Летний воздух был полон волнений и упований. Не вышло так, попробуем иначе, попробуем снова… Все куда-то ходили, собирались, перемещались, жизнь кипела в этом бесконечном броуновском движении. Отчаяние – «Давят! Душат! Сажают!» – сочеталось с легкостью и подвижностью общего бытия. А меня выживали из квартиры, и я снова сбегала из дома и не знала, как быть дальше. Квартира больше не пустовала: каждую неделю в ту или иную комнату заезжали новые жильцы. Трое парней из Дагестана, молодая семейная пара из Воронежа, абитуриентка с мамой из Иркутска. У каждого были свои заботы, свои претензии и привычки. Дагестанцы вставали на работу в пять. Абитуриентка до полуночи терзала скрипку, воронежцы провоняли кухню жареным луком. Необходимость притираться и приспосабливаться к незнакомым людям ожидаемо была чревата конфликтами. Я была к этому готова, как мне казалось. Спустя время выяснилось, что нет.
Все началось с мелочи, с какого-то бытового замечания, кажется, я просила не брать без спроса мою посуду, которое Светлана восприняла как нестерпимое покушение на свой суверенитет. Странное подобие близости, зародившееся у нас во время ремонта, схлынуло, обнажив извечный бабский вопрос – «кто в доме хозяин?». Собственно, я и не оспаривала, что хозяин теперь она, с чего бы мне было спорить об очевидном, но следы прежнего быта, остатки прежних привычек давали о себе знать помимо моей воли. Я единственная из жильцов помнила эту квартиру иной, единственная имела выход на владельца и могла возразить против каких-то идей, казавшихся мне самодурством. Света решила, что подобному непослушанию в ее хозяйстве не место.