– У нас, у украинцев есть традиция! – бодро заявил ведущий. – Каждые десять лет перед Новым годом мы собираемся и устраиваем Майдан.
– Это точно, – буркнул дядя Глеб, накидывая в тарелку оливье. – Горбатого могила исправит.
– Ну и правильно, – мгновенно всколыхнулась мама, – сколько можно терпеть?!
– Дядя Глеб, попробуйте селедку под шубой! Мама, бери холодец, – попыталась пресечь я нехороший разговор. Но было поздно.
– Правильно они Ленина снесли, убийцу этого, – говорила мама.
– Побойся Бога, Таня, – басил неверующий дядя Глеб. – Ленин Украину создал!
Спор гулял и петлял над салатами и заливным. Прошло несколько минут, и вот уже мама повышала голос:
– Овощ твой Янукович, овощ! Ильич небось с Кронштадтским восстанием не церемонился! Большевики понимали, как власть держать, а этот хомяк только тащить умеет.
А дядя Глеб вяло возражал, что детей все-таки жалко… жалко детей.
Никто и ничего не пытался доказать, но голоса звучали все громче, как будто речь шла о самом важном, и мне стало неуютно от этого мгновенного взаимного ожесточения близких.
Если даже они сходились на мгновение, что Майдан проплачен, то все равно не могли договориться кем.
– Да Евросоюзом же…
– Нужен Евросоюзу наш хутор, это все Штаты мутят!
– А я думаю, это Порошенко с Ахметовым хотят Яныка скинуть! Всех он достал!
– Кто проплатил?! Да сам Путин и проплатил! Чтобы Янык посговорчивей был.
Мамино лицо пылало лихорадочным вишневым румянцем, шею дяди Глеба заливала кирпичная краснота, они уже почти кричали друг на друга, и в этом бесконечном, путаном споре двух нездоровых людей, как в зеркале, отражалась общая беспомощность и непонимание. Слишком много ниток торчало из киевского клубка, и никто не знал, за какую потянуть, чтобы размотать, не порвав. Я сама временами едва удерживалась от того, чтобы не закричать. Спор затих только на горячем, разбор жареной курицы требовал сосредоточенности, и над столом наконец воцарилась мирная жующая тишина.
В телевизоре тем временем продолжалось запланированное веселье, там давали новую репризу про украинскую сборную по биатлону и два актера, вырядившись «по-селянськи» и пародируя западенський акцент, весело шутили о том, что олимпиада – это отличный шанс пострелять москалив, да еще и золото получить, «Як диду…». И непритворно сожалели о том, что дедушкин рекорд, установленый в сорок пятом, вряд ли удастся побить. Ведущий, изображавший тренера, вяленько для виду возражал «спортсменам», но в целом тоже был скорее за то, чтоб пострелять… В зале одобрительно смеялись. Не маргиналы, не нацики-отморозки, отнюдь, – это был респектабельный киевский «средний класс», немаленькие деньги заплативший за билеты на представление. Всего какие-то полчаса назад он такими же искренними аплодисментами встречал на этой самой сцене московского пародиста. Одно другому не мешало. От души похлопать артисту, желающему больше мира и взаимопонимания нашим народам, а потом посмеяться шутке: «Я еду в Россию стрелять москалив! Так! Почалось!» Мне стало так противно, что я вышла на кухню, успев услышать напоследок: «Там будут не только москали. Немцы, итальянцы. – А, союзники!» Слава богу, мама и дядя Глеб уже говорили о чем-то своем и не прислушивались к тому, что несется с экрана.
У меня дед, которого я живым не застала, воевал на Украинском фронте, помогал освобождать Львов и был там ранен. Мне не казались смешными шутки про людей, которые стреляли в моего деда. Я знала, что история пишется кровью, но слишком мало времени прошло, чтобы устраивать из кровопролития клоунаду. Вместе поскорбеть о зверином времени, стравившем людей одной истории, одной крови, – это пожалуйста. Но не шутить, не потешаться глумливо над общей бедой, и уж тем более не смеяться над такими шутками. Над Януковичем – сколько угодно. Но не над этим… Не так… Было неприятно думать, что остроумные выпады против нашей тупой власти и шутки про «пострелять москалив» придуманы одними и теми же людьми.
На нервах я перемыла всю накопившуюся за день посуду и не возвращалась в комнату, покуда оттуда не раздался звук колоколов и мама не крикнула:
– Аля, иди к нам, послушаем, что Янукович говорить будет.
Янык говорил так, словно в последние месяцы в стране ничего не происходило. Это обращение с таким же успехом могло бы подводить итоги прошлого или позапрошлого года. Может быть, ему, как маленькому мальчику, казалось, что если проблему не замечать, то она сама исчезнет, но выглядело это неубедительно. Сразу после полуночи я ушла к себе, оставив окончательно успокоившуюся родню мирно перебирать воспоминания. До Виталика дозвониться не удалось. Сеть, как обычно в праздники, не справлялась с нагрузкой, и тогда я начала искать интернет-трансляцию с Майдана, надеясь увидеть его в толпе. В новогоднюю ночь грех было не понадеяться на чудо. Конечно же, Виталика разглядеть мне не удалось. Зато камера на мговенье задержалась на остром мужском лице около сцены, и я узнала Лекса.