– Обязательно.
Мама наорала на меня в телефон сразу же, как услышала новость:
– Как ты могла его отпустить?! А если с ним что-нибудь случится!!! Чем ты вообще думала?!
– Мама, кому ты морочишь голову? – устало сказала я, не имея ни сил, ни времени на нашу обычную дипломатию. – Если с ним что-нибудь случится, для тебя это будет самый счастливый день. Ты же его ненавидишь. Разве нет?
Она повесила трубку, и я с облегчением подумала, что в ближайшую неделю она не перезвонит.
Первые дни мы с Лексом регулярно созванивались и обменивались короткими новостями. Он с язвительной подробностью описывал «жалкие попытки» «Беркута» разогнать Вече и нахваливал доспех, отлично защищающий от дубинок. В политическую борьбу вплетались ноты религиозного действа. Священники с хоругвями встали ночью между «Беркутом» и Майданом, чтобы прекратить кровопролитие. И всякому нормальному человеку было ясно, что, если с кем-то в этом городе и был Бог, так только с людьми, стоящими на баррикадах. Да, никакому богоненавистнику в голову бы не пришло, что Он может быть на стороне борова-уголовника, Ирода, посылающего солдат с дубинками убивать детей. Подобная мысль оскорбляла Его сильнее любого неверия.
22 января начался ад. Телефон Лекса не отвечал. В новостях говорили о стрельбе, о раненых и убитых, я валялась на постели пластом, прижимая к себе испуганную, ничего не понимающую Машку, и молилась самой древней, самой честной и самой грешной молитвой: «Только бы не он, Господи. Пусть кто угодно – только не он. Пусть кто угодно проиграет, и кто угодно победит. Только бы не он». Мама приехала, посмотрела на нас, ничего не сказала и ушла на кухню варить щи. Так мы и помирились. Лекс позвонил ночью и сказал: «Я жив. Телефон к черту. Но я жив». Он знал, что сказать. Этой ночью я окончательно возненавидела овоща и всю эту банду. За пережитый мною страх. За смерть, холодным ветром полоснувшую так близко от любимого лица. И вот теперь месяц спустя опять, опять…
Невозможно было усидеть дома. Каждая прочитанная новость, каждая сводка, каждая строка в фейсбуке толкала на улицу – надо что-то делать, надо что-то делать! И тут позвонила Женька:
– Ты знаешь, харьковских мальчиков-курсантов будут отправлять в Киев, разгонять Майдан! Мы идем туда. Ты с нами?
– Конечно!
Мы вчетвером – «хорошие девочки» – вчерашние отличницы, сегодняшние передовые мамашки, встретились около метро и вместе пошли к училищу. Страха не было, только злость. Словно какая-то общая эволюционная «мамская» программа в одночасье включилась в нас. И мы орали, как могут орать только хорошие девочки, когда им припечет: «Оставайтесь дома, мальчики! Оставайтесь дома!» У троих из нас мужья уже были на Майдане, а у четвертой собирался ехать туда в ближайшие дни. И мы, конечно, беспокоились за них, ждали звонков и эсэмэс. Но наши мужья были взрослые, битые жизнью сорокалетние мужики, они знали, куда шли и зачем шли, а этих двадцатилетних сопляков собирались гнать, как барашков на убой. Мало им было «Беркутов»-убийц, им обязательно надо было еще и мальчиков, наших харьковских мальчиков, повязать кровью и заставить стрелять в народ. Неожиданно я увидела в толпе Таньку, вцепилась в нее и чуть не разревелась от счастья:
– Как, и ты здесь?!
– Ну, конечно! – говорила Танька и хлопала своими, как обычно, криво накрашенными глазами. – Я живу рядом, ты что, забыла? Это же просто ужас какой-то! – И круглое лицо, с тяжелыми колышащимися пылающими гневом щеками, больше не казалось ни уродливым, ни смешным. На мгновение мне стало стыдно за все свои давнишние пренебрежительные мысли о Танькиной незадачливости и обжорстве, а потом сделалось так приятно от того, что я, оказывается, столько лет в ней ошибалась. Вот чем еще замечателен был Майдан – он позволял откинуть второстепенное и увидеть в человеке главное.
Кроме нас в толпе перед академией стояли ультрасы, футбольные фанаты – плотные мускулистые ребята с лицами, закрытыми медицинскими масками. И мы, взрослые тетки с двумя университетскими дипломами, кричали вместе с этими юными хулиганами: «Ганьба! Ганьба! Украина понад усе!» И снова: «Оставайтесь дома! Оставайтесь дома!» Таня постояла с нами полчаса и ушла, ей надо было успеть на работу в вечернюю смену. Мы остались. Мне Машку с продленки можно было забрать и после шести. Идея была в том, чтобы, перегородив дорогу, не дать вывести курсантов из казарм. Сюрреализм политического гуляния, как обычно, зашкаливал. Кроме ультрасов, братавшихся с интелями, по толпе бродила старушка в светлом пуховике, она держала в руках плакат, на котором был изображен мужик с гранатометом, и объясняла всем желающим: «Это Путин стреляет в вертолет Януковича и обвиняет опозицию!», ей аплодировали и смеялись, а она шла дальше сквозь толпу и повторяла в экстазе: «У нас прекрасный народ! Посмотрите, какой у нас красивый народ! Покайтесь! Приблизилось Царство Божие!»