В том, что на первый взгляд показалось мне тупым официозом, не было ни догмы, ни расчета, одна лишь любовь и боль отлетающей памяти, просто он мог выразить ее только так. Мне ли судить, мне ли не знать, как беззащитно и безобразно выглядит почти любое искреннее чувство? Стало стыдно за высокомерие, с которым я отнеслась к этим людям, но и стыдясь, я по-прежнему не ощущала себя способной разделить общее упование на «святую Русь». Стихи были хороши, но безнадежно далека от меня теперь была вся эта поэтика скошенных и нескошенных трав. Какая, к черту, трава в центре Москвы? Какие просторы? В какую сторону не кивни, на сто километров вокруг только дома и дачи. Какая простая, народная жизнь для всех этих людей, десятилетьями не разгибавшихся над письменными столами в душных московских кабинетах? Кем бы они были в ней? Доярками? Комбайнерами? Земскими врачами?..
В юности я много времени провела в игровой тусовке, где страшненькие барышни воображали себя эльфийскими принцессами, а чахлые парнишки с деревянными палками рассказывали, какими могучими рыцарями они бы стали, доведись им родиться в благословенном Средневековье. Хотя, как говорил мой давнишний друг и большая умница Лекс – такие люди в любом веке будут сидеть у костра и жаловаться на то, что «время не то». Уж чего-чего, а возможностей, поразбойничав, выбиться в люди в девяностые было не меньше, чем в четырнадцатом столетии, но тех, кто, не церемонясь, карабкался на вершину новой иерархии, романтические лесные фантазии не привлекали. Бесполезным деревянным мечам они предпочитали реальные «макаров» и «калаш», эльфам в этом мире места не было. Так же и горожанам-«деревенщикам» не было места в возлюбленном ими «русском мире» с покосившимися избенками, сизыми далями и неизбежными, как смерть, березками. Разве что наездами. В отпуск. Как я раз в полгода ездила к маме под Екатеринбург.
Там, на Урале, двоюродные племянники (или кем там приходились мне все эти рыжие и лохматые дети) жгли во дворе фейерверки и играли в снежки, а тетя Нина метала на стол под елкой бесконечные салаты и холодцы и отгоняла маму от плиты: «Доча приехала, иди с дочей поговори!»
Мы садились на диван, мама брала вязанье, «чтобы руки занять», и подробно пересказывала все маленькие происшествия, приключившиеся за эти месяцы в нашем обширном, как оказалось, уральском клане. Я даже не пыталась уследить за потоком имен, зная, что все равно не запомню всех этих дядей Виталиков, дедушек Николаев, троюродных, четвероюродных братьев и сестер, как ни странно, все еще помнивших о своем родстве, а только улыбалась, кивала да вставляла время от времени ободряющие междометия – «ну и ну…», «да что ты говоришь…»
Семью моего прадеда в тридцатые годы «раскулачили» на Урал из Украины, но два поколения спустя никто здесь уже не воспринимал то давнишнее принудительное переселение как трагедию. Упоминали о нем довольно равнодушно: «Такое уж время было». Жили сегодняшним днем. И эта беззлобная и «короткая» память была мне милее бесконечного перемывания костей в нынешней Украине, где возобладала тенденция представлять советский период истории как один бесконечный Голодомор. Как будто больше не было ничего: ни фильмов Довженко, ни гениальных киевских мультиков, ни Харьковского физтеха, в котором работал бакинский еврей Ландау, ни Днепрогэса, ни нашего Комбината в конце концов, который строили после войны силами всего Союза и от которого нынче осталось лишь несколько работающих цехов по производству взрывчатки, а остальное было распилено, распродано, разорено.
Прадед мой был раскулаченным крестьянином, дед дослужился до главного инженера большого уральского завода, вступил в партию. Если они не судили время, которое им досталось, мне ли было судить?..
– У дяди Никиты однокурсник в Киеве отыскался, так они теперь каждую ночь ругаются о Майдане.
– Да что ты говоришь…
– Собачатся по скайпу на весь дом, – подтвердила тетя Нина, – отобрал у малого планшет под это дело… Я ему говорю – уймись, Никита, где ты, где он, где Майдан, двадцать лет не виделись, что вам, старым хрычам, больше поговорить не о чем? Не слушает…
– А что ты сама думаешь о том, что в Киеве? – спросила я.
Мама удивилась:
– Я и раньше-то о нем не думала, чего теперь начинать?
У мамы все было просто теперь, тоскуешь о деревне – езжай в деревню, мечтаешь о Париже – поезжай в Париж, сидишь на месте – сиди и не ной. Я бы могла напомнить ей о ее собственной недавней болезни, о том состоянии мучительной нерешительности и тоски, в котором она когда-то проводила целые дни. Но зачем? Меня саму не слишком интересовали киевские события. Я считала дни до отъезда. Слишком долго мы отдыхали этой зимой, я устала, мне столько было не съесть, не выслушать, не переварить.