И конечно, днем, как и ночью, мне снова пришлось слушать про Майдан. Не было на Украине больше других тем, хотя мне порою казалось, Никитич с Виталиком рассказывают не просто о двух разных событиях, а о двух различных странах, и от этого несовпадения становилось зябко.
– Ну, конечно, Янык – овощ, а кто сомневался. Ну а что, Ющ был не овощ? Тоже тот еще… Баклажан. Война овощей. Но ведь когда Юща выбрали, мы что, мы сидели и не рыпались. Хотя там можно было поспорить, ой можно… Но мы же культурные люди. Мы понимаем, так дела не делаются. И сидели четыре года под этим придурком, не жаловались, хотя об него в конце уже только ленивый ноги не вытирал. Они выбрали придурка – мы терпели. Мы выбрали… Можно подумать, там было из кого выбирать… А им, значит, не сидится. Им, значит, все и сразу. Труселя и в Европу. Ты эту дуру видела? С плакатом насчет труселей? Мало, что ли, в Европе и так украинских блядей? Больше надо? Это, конечно, охуеть какая важная цель для государства – обеспечить киевских блядей кружевными труселями. За это, конечно, надо на баррикады. Когда от нашего комбината одни стены остались, когда промышленность рушили, аппараты резали на металлолом и за копейки спускали, тогда этим киевским мажорам все было хорошо. Когда учителям и врачам жрать было нечего, они баррикад не строили. А за Европу сразу – на баррикады.
И опять мне хотелось согласиться, что вот она, правда, и опять я не могла.
– В Европе действительно лучше: зарплаты выше, улицы чище, порядка больше.
– Ты там была? Я там был? У меня сын в Воронеже, дочка в Москве. Мне что, чтобы внуков повидать, надо будет теперь визу получать из ихней Европы? Оно мне надо? Я в Европе не был. В Москве был. В Питере был по путевке… Красивый город, есть чем гордиться. Есть на что посмотреть. Пушкин там… Я даже во Владике как-то был. В командировке от комбината. Ну, это когда у нас еще комбинат был… Но ты-то должна помнить?..
Я кивнула. Никитич ловко вырезал прокладку из старой велосипедной камеры и прилаживал ее к ржавой трубе.
– И я тебе скажу, когда летишь-летишь, а под тобой земля не кончается. Это… Это, ух… А во Владике корабли нашей краской красили. Нашей, понимаешь? Той самой, которую мы варили. Вот этими самыми руками. Огромные красавцы. Теперь небось китайской красят. Ближе, дешевле… Китайцы-то небось не дураки. Им почему-то коммунизм не мешает. Нет, ну ты мне скажи, чем плохо, если все люди – братья? Что против этого можно по существу возразить?
Возразить было нечего.
– Ну а кого, ты мне скажи, кого?.. Спорцмена? Янык, конечно, овощ, но ведь этот же просто дуб. Юлю с косой? Сменим уголовника на уголовницу. Большевики гнали царя. Аврора, все дела… Ну, так они знали, чего хотят. «Есть такая партия» и точка. У них там что, Ленин на броневичке припрятан? Или хотя бы Борька-алкаш? Ну так покажите. Пора уже. Покажите, ради кого бочку катите!
От холода и бессонной ночи меня клонило в тяжелую дрему. Слова Никитича, словно капли из подтекающей трубы, падали где-то вдалеке.
– Никто здесь никогда по-украински не говорил. В деревнях, может быть. Да и то… В городах – никогда. Я здесь родился, я знаю. Почему нельзя было по-человечески договориться. Вам – нашего Шевченко, нам – вашего Пушкина и Есенина. Почему обязательно надо других нагибать? Они нагибают, я не знаю, ты чуешь или нет, а я чую, что нагибают. Зоя Петровна, училка, помнишь ее, и та жалуется – я тридцать лет, говорит, украинский преподаю, теперь все не так. Все повыкидывать. Лишь бы на русский было непохоже, пусть лучше на польский. Ты мне скажи, ну не бред? Россия-то их бедных все давила, не додавила. А Польша, что, пряниками кормила? Медом мазала? Бежали от польских панов так, что только пятки сверкали. Резали поляков во время войны вместе с немцами так, что только держись… А теперь Польша – братан. Такая, знаешь, память – это помню, это не помню… Да ну ее на хрен. Гоголь ихний, и тот слинял от них в Ленинград. И Шевченко тоже слинял, кстати…
Я вспомнила синяки на спине у Виталика и царапину у него на плече:
– Всех возмутило, когда студентов избили. Детей почти… А позавчера что было?.. Это же кошмар.
– Я тя умоляю, Алина Александровна, какие они дети?! Лбы двадцатилетние. На таких пахать и пахать. Хотя у вас теперь, наверное, до полтинника – все дети… В «Беркуте», думаешь, сильно старше парни? Одних деток, значит, жалко, других ни-ни. Студенты… на маминой-папиной шее сидят, копейки еще не заработали, но, конечно, все знают. Кому знать, как не им. Приходят, рассказывают, как плохо при советской власти жилось. Я говорю, ты при совке только мамину сисю видел, а я полжизни прожил. Да их разве проймешь. «Вы не понимаете», «вы не понимаете»… Последнее это дело, Аля, когда одни люди других за дураков считают. Так каши не сваришь. Ты посмотри на их лица!