– А у нас тут такие люди, Аля, ты просто не представляешь! Поэты, фантасты, даже один выпускник мехмата стоит в артиллерийском расчете под Луганском. По прозвищу Паганель. Отличный парень, хоть и коммунист. Да это ерунда, с этим потом разберемся… Главное, он настоящий! Свободный человек, не то что эти креативные утырки с Майдана… Ты ведь помнишь, далеко не все рабы трудились на полях. Были домашние, городские рабы. Ученые зверушки в домах образованных патрициев: гувернеры, банщики, актеры, шуты, поэты… Такой себе креативный класс поздней античности, представители которого больше всего на свете боялись, что их разжалуют, сошлют из столицы в провинцию ковырять землю мотыгой… Вот они – прямые исторические предшественники нынешних креаклов. Это не восстание свободных людей, умоляю тебя, не говори подобного даже в шутку – это восстание прикормленных ворами, не патрициями – ворами, домашних рабов, которым кажется, что их незаслуженно обделили в пользу тех, кто, хорошо ли, плохо ли, но делает реальные вещи. Добывает уголь, сажает хлеб, плавит металл… Все остальное лишь естественным образом следует из этого факта. Государства, построенные вчерашними рабами, всегда отличались исключительной жестокостью и отсутствием милости к побежденным. Слава богу, хотя бы Крым нам удалось вытащить из этого ада.
– Ты там был? Ты имеешь к этому какое-то отношение? – спросила я с жадным интересом, вспоминая, как совсем недавно – тысячу лет назад – эта новость вернула мне веру в себя, в будущее, в страну.
– Немного, – коротко ответил ты.
– Ты рад? Ты гордишься этим? Ты счастлив? – спрашивала я, чувствуя, что спрашиваю не то, но не умея сформулировать настоящего, правильного вопроса.
– Может быть, это вообще единственное в моей жизни, чем я могу гордиться, – сказал ты, глядя сквозь меня, в какую-то неведомую, но бесконечно желанную мне даль. – Пока еще рано об этом говорить. Все только начинается.
Голое плечо коснулось стены, и быстрый холодный озноб прошел по телу. Я прижалась к тебе так крепко, как только могла, чтобы согреться, ты положил свободную руку мне на спину, а второй продолжал теребить догорающую сигарету.
– Значит, это все не временное помешательство, не просто еще один бардак и передел, как в девяностые… Ты думаешь, это надолго? Это… война?
– Конечно, война. – Ты резко отодвинул, почти оттолкнул меня от себя. – Зачем ты вообще приехала сюда? Чего ты от меня хочешь?!
– Я хочу мира, – сказала я. – Я хочу сына.
Ты швырнул окурок в угол и притянул меня к себе. Больше этой ночью мы не говорили.
Несколько дней в подъезде пахло тухлятиной. Соседи ходили, зажав носы, жаловались друг другу на коммунальщиков, но ничего не делали. Сегодня утром мое терпение закончилось, я взяла фонарик и отправилась искать источник запаха сама. Под лестницей в закутке, заваленном хламом, между коробкой с детскими игрушками, убранными с глаз долой, и банками с засохшей краской валялся дохлый голубь. Видимо, одна из местных кошек притащила добычу, а есть не стала. Побрезговала или спугнули. Я вернулась домой за перчатками, пакетом и хлоркой, чтобы проверенным дедовским методом выбить из подвала липнущий тухлый дух. Мягкая полуразложившаяся тушка разваливалась в руках. Пришлось складывать ее в пакет по частям. И странное чувство охватило меня в этот момент, будто все это уже было, и поза – на корточках, согнувшись, чтобы не стукнуться головой о лестницу, и нежное мертвое прикосновение перьев, и острые опасные края косточек, выглядывающие из разломов птичьего тела. Только вокруг шел снег, и запах мертвечины мешался с запахом зимней свежести. Вечерело, рано, как всегда зимой, воздух был серым с просинью, а на руках у меня почему-то не было перчаток. Эта картина на мгновение предстала перед моим внутренним взором так полно, так ярко, что я поежилась, почувствовав прикосновение несуществующих снежинок к шее. Именно такое переживание, кажется, называется дежавю. Вольная игра нейронных сетей. Конечно, это воспоминание не имело и не могло иметь ни малейшего отношения к действительности. Я бы никогда не стала хвататься за мертвое голыми руками. И все-таки, когда я поднималась по лестнице, голова у меня немного кружилась от возможного пересечения двух реальностей. Я выкинула голубя в мусорный бак и громко захлопнула крышку. Ерунда. Все это полная ерунда.
Солнце выползало из-за крыш домов, обещая еще один день нестерпимого зноя. Я снова порадовалась, что мы отправили Машку из города в лагерь с углубленным изучением английского. Обычно в это время мы ездили в Крым. Крым… Даже мимолетная мысль о полуострове была мучительна и неминуемо тянула за собой цепочку болезненных воспоминаний о пляжах, на которые больше не ступит наша нога, о смехе, поцелуях, сладком луке, нарезанном крупными кольцами и пролитом на землю вине, которого нам больше не пить. Ночные купания голышом, когда тела словно растворяются в теплой, мягкой воде… Раскопки под Судаком, где палящим солнцем я выжигала из себя безнадежную раздвоившуюся юношескую любовь, маленькая Машка, ползущая по пляжу, и тут же рядом, на соседней полочке памяти, серое, постаревшее лицо друга-поэта, бросившего все и улетевшего из Симферополя на следующий день после переворота. Надломленный болью и ненавистью голос, которым он рассказывал о русских танках, шедших через город, чтобы заблокировать выходы и входы. Танки в Симферополе… Это было непредставимо. Солнечный полуостров нашей юности, нашей любви был вероломно отнят у нас. В Крае шло АТО, но память о Крыме почему-то саднила сильнее. Мы были счастливы там, я никогда не чувствовала себя такой счастливой в городе, где родилась. Может быть, только с Русланом… Но эта детская история продлилась так недолго. Крыма больше не будет. С этим надо жить, но как с этим жить?