– Нет, конечно. Мы же не дети. Сходи к своему доктору, попей витамины, какие надо. На алкоголь мораторий до сентября. Я хочу здорового пацана.
– Что, и с партнерами пить не будешь?
– Месяц отпуска. Месяц – перебьюсь. Да летом особо и не наливают, не бойся.
– Я подумаю…
– Главное, не откладывай. Сходи на следующей неделе, в августе все в отпуска уйдут, сама знаешь.
Мы словно покупку машины обсуждали, и это меня не столько покоробило, сколько испугало. Уверенность Лекса в том, что все должно быть так, как он хочет, не оставляла пространства для маневра.
– Мальчики к войне, – почему-то сказала я.
Лекс отстранился.
– У нас нет войны, у нас АТО, – отрезал он с чрезмерной, но слишком хорошо понятной мне яростью и вернулся к своему тренингу.
Вот так. Поговорили. И снова меня настигало предчувствие, что так, как было этой зимой, у нас с ним уже никогда больше не будет. Еще и сын, господи. Только бы не сын… Я с ужасом представила маленького мальчика, еще одного Лекса, еще одного чужого человека в моей рассыпающейся жизни. Лекс был ответственным отцом, я не сомневалась, что воспитание наследника он возьмет на себя. Там все будет как надо – зарядка, холодные обливания по утрам, походы выходного дня, курсы иностранного языка и программирования для самых маленьких. Мне же останется всего ничего – вытирать попу да зашивать порванные штаны. Почетная роль обслуживающего персонала без права собственного голоса. Вообще без голоса. Что останется от моей жизни после нескольких лет пеленок, истошного детского крика и вечно подгорающих манных каш? Да бог ты мой, если уж на то пошло, зачем вообще приводить еще одну душу в мир, в котором мою собственную жизнь порой удерживает только страх физической боли?!
Я смотрела на твердую спину Лекса, методично заносившего цифры в экселевские таблицы, и чувствовала острое желание оказаться где-нибудь в другом месте, а лучше – в другой вселенной, там, где от меня никто не будет требовать рожать сына. В конце концов это стремление пересилило даже головную боль и мое отвращение к жаре.
– Пойду прогуляюсь.
– Купи мне носки, пожалуйста. Серые. Три пары.
– Хорошо.
Зачем мы вообще использовали слова? Нам хватило бы и языка жестов.
Жаркий ветер, дувший на улице, сушил губы, а набегающие серые облака только усиливали ощущение давящей тоски. Взгляд автоматически отметил пару новых магазинчиков с шоколадными россыпями в витринах. После президентских выборов торговые точки «Рошена» повылазили по всему городу, точно грибы после дождя, вытесняя привычные глазу киоски местной бисквитной фабрики. Видеть это почему-то было неприятно, хотя сами конфеты мне нравились.
Я прошла несколько перекрестков и присела на лавочку. Сердце колотилось, как ненормальное. Зашла в кафе, попросила чаю со льдом. Здесь хотя бы возможно дышать. Мне было плохо, так плохо, что и не скажешь. А почему? Как объяснить? Любимый муж просит родить еще одного ребенка. Это же счастье. Ты же всегда хотела двоих-троих… Я же всегда хотела. Хотела ли я вообще чего-нибудь или все мои желания были только наведенными тенями чужого отчаяния, чужой маеты? Лексу нужен сын, чтобы почувствовать себя мужчиной. А что нужно мне? Кто нужен мне? Я совсем запуталась, и мне был необходим человек, который мог размотать этот клубок или хотя бы указать, за какие нитки тянуть. Я позвонила Алке.
Она называла себя психологом-практикантом. Само по себе это почти ничего не значило, душеведов в последние годы развелось, как грязи. Но у Алки за спиной, помимо психфака, было три курса мехмата, и она действительно умела помочь разложить проблемы по полочкам. Она коллекционировала методы, как другие собирают марки или открытки, и пробовала их на знакомых. Роль «подопытного кролика» была чем-то вроде платы за консультацию, с друзей Алка денег не брала. В последний раз, когда мы встречались, она заставила меня ходить по комнате с завязанными глазами и рассказывать о себе. Сегодня были расстановки. Подруга высыпала передо мной кучку маленьких фигурок и сказала: «Расставляй. Рассказывай».
Я замешкалась, не зная с чего начать. Алка пошевелила игрушки, смешной фиолетовый гномик откатился в сторону: «Найди здесь всех людей, которые что-то значат в твоей жизни, и расставь их по полю». Я начала с того, что нашла Машку. У Машки была красная шапочка мухомора и озорная остроносая мордаха. Потом нашла Лекса. Я долго колебалась между маленькой фигуркой лучника из отряда Робин Гуда и рыцарем, но сегодняшнему Лексу черный блестящий доспех соответствовал лучше, я физически ощущала крепнущую вокруг него с каждым годом броню. Она могла иметь форму делового или маскарадного костюма, не важно, в любом случае это был доспех, и я выбрала рыцаря. Для мамы нашлась синяя птица с длинным клювом. Я посадила ее подальше от рыцаря и даже спиной к нему, чтобы они, не дай бог, случайно не встретились взглядами. Гриб стоял прямо рядом с рыцарем, и в этом сочетании черненого максимилиановского доспеха и красной пластмассовой шляпки было что-то трогательное. Потом я стала рассказывать о своих героях: кто они такие, чего боятся, чего хотят. И слова, которые взрослая Алина боялась не то что произнести, но и подумать, неожиданно легко срывались с языка, стоило девочке Алине взять в руки маленькую фигурку. Черный рыцарь хотел, чтобы его признавали героем и уж, во всяком случае, не припоминали ему ничего негеройского. Птица боялась остаться одна. Боялась, что однажды ее просто забудут в клетке, как ненужную вещь, поэтому она волновалась и кричала, напоминая о себе к месту и не к месту. Девочка-гриб хотела вырасти, но ужасно не хотела, чтобы ее сравнивали с другими грибами. Она согласна была оставаться мухомором, лишь бы только не слышать вечное «а вот другие грибы»… А еще ей хотелось, чтобы рыцарь иногда приподнимал свое забрало и признавался, что он тоже немножко гриб…