Но закавыченная или нет, а жизнь продолжалась, налаживалась, входила в очередную неглубокую колею. Снова дети стали играть во дворах весь день, а не от обстрела и до обстрела, открылись некоторые магазины, бабки с семечками сели около «Голубки», появились деньги в банкоматах. Жить было можно. Жить стало невмоготу.
Впервые за это страшное лето я замерла и затомилась страшной черной тоской, не похожей ни на что, испытанное мною ранее. Беспросветной беспощадной тоской русских девочек, которым, как и русским мальчикам, белый свет не свет без поиска смысла. И даже сын, которого я носила под сердцем и который уже вовсю пинался по ночам, долгожданный, драгоценный первенец, внезапно сделался мне в тягость. Ведь те, которые убивали друг друга в черном ослеплении мысли «иначе нельзя», тоже были чьи-то сыновья, и их матери когда-то так же чувствовали легкие, но настойчивые толчки жизни, рвущейся в мир. Зачем, зачем? Желание продлить и подарить жизнь казалось бессмыслицей в смертных омутах, куда за несколько месяцев канули дружбы, любови, семейные связи. Зачем?.. Кому?.. Все было разбито, растоптано в мелкие режущие осколки.
В город повалили беженцы: усталые, не по сезону одетые люди, вздрагивающие от громких звуков. Их скупые рассказы были ужасны, но страшнее любых кровавых и мясистых подробностей выглядели лица, по которым любое доброе слово пробегало судорогой боли и проливалось внезапными, необъяснимыми слезами благодарности и смертного испуга. Только глядя в эти лица, я, кажется, впервые на самом деле прочувствовала, что у нас война. И что война – это не мертвые, прежде времени легшие в землю, а безнадежно искаженные судьбы живых вокруг. Я и сама была частью этого искажения.
Так и не дождавшись нового звонка, я вернулась из коридора на кухню и долго не могла найти веник, чтобы убрать за собой. Любая работа валилась из рук в распадающемся мире. Сливы липли к доскам, их приходилось собирать руками, к сладким потекам слетались тяжелые голодные мухи. Это было безнадежно, и я тихонько завыла, в четвертый раз меняя бумажное полотенце. Безнадежно.
В городе на постаменте много лет стоял танк – памятник боям на Донце во время Второй мировой. После нынешнего двусмысленного «освобождения» группа патриотов, благоразумно пожелавших остаться неизвестными, ночью перекрасила его в желтый и голубой и снабдила героической надписью: «На Путлера». Инициатива была вроде бы неофициальной, но когда неделю спустя кто-то из местных решил вернуть монументу пристойный вид и перекрасить его, не в цвета российского флага, упаси бог, а всего лишь в первоначальный хаки, его поймали украинские военные, немножко побили и нарисовали на спине зеленый трезуб «в воспитательных целях» (как охарактеризовал это действо журналист украинского новостного сайта).
«Пьяные бойцы добровольческого батальона устроили стрельбу из автоматов в ресторане», – такие новости просачивались сквозь глянец «всенародной радости» даже на официальные местные сайты, что говорить о том, что люди рассказывали друг другу?
Рассказывали, что в городе за рекой одновремено с «офциальными» ополченцами против ВСУ действовала компания подростков, назвавших себя «Молодой гвардией». В ополчение несовершеннолетних не брали, но они сами как-то раздобыли оружие и организовали тайный отряд. Когда солдаты Мозгового решили отступить из города, молодогвардейцы, ничего не знавшие об этом, остались там одни воевать против украинской армии. Тридцать подростков с автоматами против танков и артиллерии. Крестовый поход детей… Большинство погибло в быстром и неравном бою, кто-то успел уйти и перебраться в ЛНР, а троих, захваченных в плен, говорят, в этот же день расстреляли на мосту через Донец. Им было лет по пятнадцать. Мальчишки, до смерти заигравшиеся в «войнушку».
Я слышала эту историю от нескольких разных людей, хотя так и не набралась духу проверить самые страшные детали, и теперь всякий раз, когда приходилось ехать через мост, мне мерещилась кровь на перилах. Хотя, конечно, этого никак не могло быть. В начале августа шли дожди, и кровь, если она и была, давно уже смыло в реку.
Эти мальчики, рожденные в Украине, выбрали для себя примером образы героев иной страны, иной, уже не существовавшей цивилизации. Объявить себя молодогвардейцами в стране, мечтающей об евроинтеграции, было так же странно, как объявить себя центурионами и пойти умирать за ценности Древнего Рима. Они погибли за призрак СССР, государства, которого никогда не видели, так страна-кукушка, в которой они родились и которая за двадцать с лишним лет не удосужилась воспитать в этих детях любовь к себе, отомстила им за свои педагогические ошибки.