Другие находили себе пути и смыслы. Муж Алены сразу, как перестали стрелять, принялся надстраивать над домом второй этаж.
– Война закончится, много сирот будет, будем брать, – коротко отвечал он удивленным этим несвоевременным строительством соседям. Я так не могла.
Один из осколков все-таки порезал руку, и я завороженно уставилась на темные капли, капающие на пол, было не больно. Пусть бы она вытекла так вся, освободив меня от необходимости жить и мучаться. Господи, что я такое думаю… Мне нельзя умирать, я отвечаю не только за себя. Я накинула на рану кухонное полотенце и выбежала во двор, подальше от битого стекла и мыслей о смерти. Кровь скоро остановилась. Не так-то просто на самом деле истечь кровью. Хотя… Прочь из дома, прочь со двора. Пройтись, проветриться, попробовать нащупать почву. Мне всегда это помогало. Я повязала платок на голову, открыла калитку и вышла на улицу в липкую жару.
Я брела по городу, часто и бесцельно меняя направление вслед своим путаным мыслям. Я несла тяжелеющий с каждым днем живот мимо расстрелянного вокзала, мимо бывшего кинотеатра, где мальчик Руслан целовал меня, вместо того чтобы смотреть на экран кинотеатра, ставшего мебельным магазином, в холле которого теперь стоял ящик для доносов на бытовых сепаратистов, мимо постамента, с которого окончательно свергли подорванного несколько лет назад Ленина, мимо парка, где завяли посаженные мной цветы, а из деревьев торчали осколки, как в фильмах про ту, другую, «настоящую войну».
Мне не с кем было поговорить, но я говорила, и не с сыном, нет, я обращалась к чему-то или кому-то высшему, неведомому и, вероятно, несуществующему. К кому-то, кто мог увидеть это все извне. Из нездешнего измерения, где наше всеобщее озверение имело какой-то смысл. Может быть, это и было тем, что называется «разговаривать с Богом»? Не знаю. Я не верила в Бога, хотя и крестилась в юности, чтобы убежать от несчастной любви, но эта блажь скоро прошла. А до того и после несуществование Бога казалось мне таким же очевидным и само собой разумеющимся фактом, как дружба народов, невозможность войны и нерушимость Советского Союза. Но сегодня мне все казалось возможным, даже Бог. Я больше не могла сказать, как Лаплас, что я «не нуждаюсь в этой гипотезе». Я нуждалась. Ну, пусть не в Нем, но в точке, на которую можно стать так, чтобы земля не колебалась под ногами, в точке, с которой можно было бы обозреть происходящее и не сойти с ума. Я столько лет мечтала о сыне, мне казалось, будет сын – будет и смысл, но сейчас я с ужасом смотрела вперед. Пусть мы рожаем детей, чтобы они умирали. Но рожать детей, чтобы они убивали?.. Как это вместить?
– Для чего это все? – спрашивала я Того, в кого не верю, кружа по городу, как обычно, опустевшему в жару. – Я могу вынести все, что угодно, но скажи мне для чего?.. Все причины, провозглашаемые любой стороной, так ничтожны для оправдания и объяснения ужаса, который я вижу вокруг, что кажутся издевательскими. Господи, я не прошу у Тебя ни веры, ни чуда. Только точку опоры. Не для того, чтобы перевернуть Землю, но для того, чтобы устоять самой. Что значит устоять?.. Я не знаю. Но если Ты есть, Ты понимаешь меня лучше, чем я сама. Ты знаешь, чего я хочу, лучше, чем я сама. Я же чувствую только одно – я распадаюсь вместе со страной, где родилась, вместе со временем, в котором мне довелось жить, я разваливаюсь на куски, и каждый из них кричит от боли.
Один кусок – красные башни, просторность утренней Москвы, храм, похожий на затейливое пирожное, рубиновые кремлевские звезды… Свободный росчерк горизонта, прорезанный шпилем Петропавловской крепости – все, что запомнилось из единственной детской поездки в Питер. Другой – мост через Днепр, зеленые волны сбегающих к реке берегов и купола Лавры. Золотой кораблик над Невой, который во время войны закрывали специальным чехлом. «Плывет в тоске необъяснимой…» Шевченковская тоска, заклинание, плачь. «Несе Галя воду…» Герои-краснодонцы. Памятник Артему над Донцом рядом со Святогорской лаврой. И терриконы, терриконы. Дыры в земле, ставшие горами. И вкус шелковицы. И вкус любимого. Все под этим небом. Все здесь.