Я как тот ребенок в распадающейся семье, где еще вчера было «мама-папа-я!», а сегодня с одной стороны в тебя летит ботинок и крик: «забери своего ублюдка», а с другой смотрят ненавидящие глаза: «как ты похож на своего отца!», и все это периодически сменяется слезливыми истерическими причитаниями: «ты же любишь мамочку, она столько для тебя сделала!», от которых хочется бежать прочь еще сильнее, чем от крика.
Я как тот ребенок, которого две матери принесли к мудрому царю, и каждая говорила: «мой». А царь сказал: «разрубите ребенка». Только в моей небиблейской не одна, но обе, обе женщины с готовностью сказали: «руби». Пусть разрубленный, пусть мертвый, но – мой, мой! Как жить, Господи? Я знаю, как выжить. Но скажи мне, как жить под этим мечом в материнских руках? Как жить с мыслью, что обе матери твои – мачехи. Что все разорвано и ничего не осталось, кроме земли, горящей под ногами, как рана.
Уставшая, но так и не нашедшая ни ответа, ни облегчения, я вернулась домой. Зашла с перегретой веранды в прохладный темный коридор и услышала, как в глубине дома снова зазвонил телефон.
Дышать стало легче. То ли жара спала, то ли я привыкла. Так же и с остальным. Мысль еще об одном ребенке больше не вызывает такого ужаса. Мы уже сдали анализы. Машка возвращается из лагеря через неделю. Лекс закончит очередной тренинг, и мы поедем в Карпаты или Каменец-Подольский. Крыма в этом году не будет. Лекс объяснил Машке почему. У меня осталось еще несколько дней, чтобы наслаждаться свободой, одиночеством, покоем, но меня почти не бывает дома.
Все мои подруги работают в пунктах помощи беженцам. Властям, как обычно, плевать на людей. (Хотя они с удовольствием «отчитываются» нашими успехами – гниды.) Беженцы прибывают на вокзал и автостанции, у них потерянные лица и наспех собранные пожитки, в которых множество случайных и бессмысленных вещей, но не хватает жизненно важного – посуды, лекарств, детской одежды. Им негде жить. Они испуганы. Они плачут, когда им предлагают помощь. Плачут в ответ на любое доброе слово, любое высказанное участие. Это ранит сильнее всего. Много женщин с детьми. Мужчин меньше. Очень часто мужчина «там», «воюет за независимость».
У нескольких моих подруг любимые ушли на фронт добровольцами или по призыву. Мы стараемся не думать о том, что, может быть, в тот самый миг, когда мы ищем комнату для его жены и ребенка, этот боец целится в кого-нибудь из наших. «Сын не отвечает…» Хотя сдержаться бывает трудно. Когда в коридоре звонкий мальчишеский голосок с гордостью произносит: «Мой папка мочит укропов», мне хочется схватить маленького паршивца и трясти до тех пор, пока он не поймет, что именно благодаря таким, как его «папка», они с мамой третью неделю мыкаются по чужим углам, а сам он вздрагивает и бросается на пол, услышав громкий звук. Я сдерживаюсь. Бедные дети, искалеченные войной. Я сдерживаюсь, но понимаю людей, всерьез обсуждающих в интернете возможность законопроекта об изъятии детей у таких вот «папок» и «мамок». Невыносимо видеть этих ребятишек, таких славных, живых, но уже «промытых» российской пропагандой, стараниями своей ватной родни. К сожалению, у меня слишком мало иллюзий по поводу отечественной системы образования и вообще всего «государственного» в Украине. Слишком мало времени прошло после Майдана, «государственное» все еще антоним «патриотического». Но, может быть, когда-нибудь…
Все, что мы пока можем, – не давать волю чувствам. Напоминать себе снова и снова в самые невыносимые мгновения – эти люди вырвались из ада. Невозможно требовать от них нормальных, здоровых, человеческих реакций. Сначала их нужно просто накормить, отогреть человеческим теплом, и тогда порой происходят удивительные преображения. Две самые активные работницы нашей точки, сами беженки – первой, еще июньской волны, и упертые путинистки в то время. А сейчас поди найди больших патриотов Украины. Людям нужно время, нужна возможность почувствовать себя своими. И тогда они изменятся. Многие. Но конечно, не все. На таких, кто «перебирает» и «требует» помощи «по праву», а при этом продолжает ненавидеть Украину и все украинское, мы тоже насмотрелись. Ну а что делать, если есть дети? Помогаем и таким. Пусть подавятся своей ненавистью. Мы организовываем курсы английского для малышей. Уроки рисования для всех. Я учу детей сочинять сказки. Пригождаются любые, самые неожиданные таланты. «Не хлебом единым»…
«А вы не «бендеровцы»?» – спрашивают нас иногда эти несчастные задуренные российским телевизором люди. Они имеют в виду, разумеется, последователей Бандеры, но непредсказуемые ассоциации разума, не тронутого интеллектом, превращают нас не то в последователей Остапа Бендера, не то в выходцев из молдавских Бендер. В ответ наша веселая компания, в которой хватает людей еврейских кровей – Харьков это таки Харьков! – бодро отвечает интересующимся: «Мы не просто бандеровцы, мы жидобандеровцы!» Некоторые оторопевают, услышав такой ответ, но большинство, слава богу, улыбается. Иногда это первая улыбка на их лицах за много дней.