Потоки чужого горя заливают нас, и мои собственные настроения и несовпадения перестают казаться такими уж важными. Словно растворяются в соленом море чужих выплаканных и невыплаканных слез. Я чувствую себя нужной, я чувствую себя необходимой кому-то за пределами семейного круга. Мама обижается, что я предпочитаю проводить время с другими, а не с ней. Помогать чужим людям, а не родной матери. Но эти жалобы и противопоставления «чужих» и «родных» я слышу уже не первый год и научилась игнорировать. Мы работаем как проклятые, и кажется, что вот еще немного, еще чуть-чуть… Но едва становится полегче – накатывает новая волна. И радость от того, что мы помогаем, все гуще замешивается отчаянием, что мы не можем, не имеем возможности помочь всем. Нам не хватает рук, денег, времени, сил. Наши собственные семьи заброшены, наши собственные дела незавершены. Самые рациональные или самые циничные из друзей, глядя, как мы надрываемся, объясняют нам простые и очевидные вещи:
– У стихийной благотворительности, как у любого дела, две стороны. Вы помогли людям – это хорошо. Но вы взяли на себя то, что должно было делать государство, и оно с большим удовольствием спихнуло вам свои обязанности… А теперь вы удивляетесь, почему все так. Почему это оно не рвется помогать? У тебя Лекс рвется стиркой заниматься? Или унитаз драить? Вот и государственный чиновник не торопится что-то делать… Максимум – похлопает по плечу или медальку выдаст. Это запросто…
С этими доводами сложно согласиться и невозможно спорить. Я начинаю терять почву под ногами. Я устала. Но не могу заставить себя отдохнуть. У мамы тягостно, дома невыносимо. Я чувствую себя лучше, помогая людям, но так ли уж это здорово, топить свои несчастья в чужих? Бабушка учила меня, что на чужом несчастье своего счастья не построишь. Бабушка была женщина простая и имела в виду прежде всего, конечно, что нечего бегать за чужими мужьями. Но почему-то сейчас, таская мешки с одеждой и разбирая сумки с памперсами и детским питанием, я чувствую, что занимаюсь именно этим. Строю счастье на чужом несчастье. И тогда мне становится совсем невыносимо смотреть в глаза подруг. Может быть, и они тоже… Тогда я срываюсь и кричу на очередную тетку, с кислой миной роющуюся в сваленных в углу вещах. И тогда я думаю с безнадежностью, переходящей в тупую боль в середине лба, что лучше бы я бегала за чужими мужьями. Да все, что угодно, было бы лучше той жизни, которую я веду. Я снова в ловушке. Неужели так и пройдет жизнь из одного тупика в другой? У меня день рождения через несколько дней. Я думаю о нем не как о празднике, а как о западне.
Поэтому, когда Настя звонит поздно вечером и говорит, что не сможет завтра поехать отвезти помощь нашим ребятам на блокпостах, я вызываюсь сделать это вместо нее. Я готова ехать куда угодно, лишь бы вырваться из этого бесконечного круговорота дел.
И вот я сижу в армейском грузовике, на котором приспустили тент, потому что ехать под ним в такую погоду все равно, что заживо себя запекать. Рядом со мною два солдатика в форме не по размеру, они начинают испуганно озираться по сторонам, как только грузовик выезжает из Харькова. У ног сумка с приборами ночного видения, термобельем, лекарствами и прочими вещами первой необходимости для ребят на «нашем» блокпосту. Просто передавать такие вещи рискованно – не доедут. Помощь нужна всем, достаточно поглядеть хотя бы на этих ВСУшников, с которыми я еду. Но мы не можем помочь всем. Мы можем только то, что можем… Поэтому я еду передавать посылку из рук в руки. Наши ребята стоят прямо за городом, в котором я родилась, многозначительное, ничего не значащее совпадение. Я словно качусь прямиком в детство и юность. Мама ездит сюда иногда к папе на могилу. Не в этом году, конечно… Но в прошлом ездила. Я – нет. Уехала – и как отрезало. Но все равно испытываю странное волнение, глядя на знакомый, слабо холмистый пейзаж и желтые поля, засаженные подсолнухами. Машину трясет на колдобинах. Меня подбрасывает вверх-вниз, вправо-влево. Эта дорога и в лучшие-то времена была не ахти, а сейчас, продавленная танковыми гусеницами, она окончательно разбита. Но для меня даже в этой тряске есть какая-то теплая ностальгия по людям и временам, безнадежно канувшим в прошлое. Двести километров. Раньше это расстояние можно было проехать часа за три. Сейчас хорошо бы уложиться за шесть и вернуться до темноты. Я не тороплюсь. Ветерок обвевает лицо, я закрываю глаза и откидываюсь назад, подсунув под голову рюкзак с мягкими вещами. Взгляд скользит по пролетающим мимо холмам. Солдатики говорят о чем-то своем и на меня не обращают внимания. Никто не смотрит на меня. Никто меня не видит. «Невидима и свободна», – повторяю я несколько раз и тихонько смеюсь своему безумию. Я – это снова я. Всего-то надо было, оказывается, глотнуть дорожной пыли и засмотреться на пролетающие мимо подсолнухи.