Ночью, в крошечной комнатке отеля, смотревшего окнами на здание Оперы, я сидела перед зеркалом в затейливой деревянной раме и по одной вытаскивала шпильки из намертво залакированных волос. Лекс подошел и встал у меня за спиной. У одной из шпилек кончик оказался отломан, оцарапал шею. Маленькая капля крови, круглая бусинка, налилась в ключичной ямке. Он шагнул вперед, протянул руку смахнуть ее, потом поднял ко рту и слизнул красное пятнышко с пальца легко и бездумно, как если бы это были его собственные плоть и кровь. Я посмотрела на мужа сквозь зеркало и сказала: «Ну вот и все. Мы с тобою одной крови».
Все начиналось так ярко, многообещающе, полно. Где, в какой момент мы расплескали эту радость? После университета я долго маялась, не зная, кого выбрать, Дмитрия или Руслана, и в конце концов сбежала от обоих, сберегая себя. Это был счастливый побег. Он подарил мне Лекса. Но кто сказал, что я не могу сбежать снова, и заново обрести себя?
Мириады возможностей взрываются в моем освобожденном мозгу. Я могу жить. Поменять страну, имя, фамилию, пол, возраст. Я могу прожить какую-то другую жизнь. Ходить босиком по давленой шелковице и улыбаться слепому полуденному солнцу фиолетовыми губами… Мы подъезжаем к железнодорожному мосту. Я поднимаю голову вверх и вдруг замечаю между перил проблеск, такой знакомый мне по редким вылазкам с Лексом на контрстрайк. Это блеск линзы оптического прицела. Но мы не на полигоне. Мы на войне. И я мгновенно понимаю, что это значит. Какая-то часть меня вздыхает, отпускает почти с облегчением, тянется к этому блеску. Ну вот же, вот оно, долгожданное освобождение! Но все затмевает одно желание. Желание жить. И я хватаю ближайшего солдатика за рукав и кричу: «Стреляй! Стреляй!»
Я лежу на теплом асфальте пешеходного моста через железнодорожные пути. Мост наполовину обрушен и зияет в голубое небо дырами и проломами. Местные давно уже ходят прямо через пути, тем более что поездов с каждым годом становится все меньше и меньше. Я еще помню время, когда на путях не протолкнуться было от цистерн и над вокзалом витал пронзительный «химический» запах очистных сооружений комбината, сбивавший приезжих с ног. Но это время прошло, сейчас около вокзала пахнет летом и пылью. И еще немного гарью – две недели назад здесь шли бои. Лавочки, на которых я когда-то ждала прибытия харьковского поезда, разбиты, в стенах пробоины. Я стараюсь туда не смотреть. Я смотрю на дорогу через сады и дворы «частного сектора». Где-то там и наш старый дом, в оптический прицел я вижу посаженные папой абрикосы и край черепичной крыши. Это очень странно, смотреть на дом, где ты бегала голышом, перемазанная пенками от варенья, сквозь оптический прицел винтовки. Это… неправильно? Во всяком случае – неожиданно. Девочка, которая жила в том доме, всегда отличалась необузданной фантазией, но до такого бы и она не додумалась…
От Края отошли неделю назад. Украинские СМИ, естественно, отчитались об «освобождении»… Наш отряд перебросили сюда только три дня как, подкрепить ребят, стоящих на другом берегу Донца. Не оставляло тягостное чувство, что отступление это не последнее. Настроение путанное у всех. Разброд и шатанье. Я сама себя отправила в разведку. Домой.
Только это неправда. Сейчас, лежа на асфальте, который греет даже сквозь камуфляж, я могу в этом признаться. Девочкой в летнем платье я могла бы разведать куда как больше. Я могла бы пройти от «Коммуниста» к ДК, потолкаться с бывшими одноклассницами около базара, наверняка кто-то остался в городе и из маминых коллег. Полчаса «сарафанного радио» доставило бы мне больше информации, чем сутки лежки. Но я лежу, и под локтями, упертыми в асфальт, уже образовались две небольшие ямки. Мир сузился, сжался до поля, видного в оптический прицел. Все, что было во мне живого, теперь мертво. Я здесь для того, чтобы привести форму в соответствие с содержанием. Я знаю, что чужая смерть не принесет мне ни облегчения, ни забвения. Но это единственное желание, которое во мне осталось. Смерть за смерть. Мне почти все равно, чья это будет смерть, чужая или моя. Будь что будет. Древний кодекс самураев советует выбирать путь, ведущий к смерти. Я на этом пути, и земля будет гореть у меня под ногами, пока не прольется кровь. У меня день рождения на днях. Но в голове ни мысли о рождении, только мысли о смерти.
О, если бы у меня был сын от тебя… что-то живое, что-то помимо смерти, за что можно уцепиться, стоя на краю. Я ведь, в сущности, не хочу убивать. Но другого выхода нет, нет, нет… Я, словно пуля, стиснутая стволом винтовки. Некстати вспомнилось, как я была беременна. Тот первый и единственный раз. Как ты смеялся и на руках таскал меня по квартире. А потом уехал куда-то, пропал на несколько недель, это было не в первый раз, но сейчас, в такой момент… И я не могла дозвониться по оставленным тобой телефонам, а когда звонил ты, в твоем голосе звучала та самая до ужаса знакомая нотка лжи, которая заставляла меня предполагать все, что угодно: женщин, долги, опасные авантюры. И я сходила с ума от боли, ревности и тоски, и мечтала только об одном, иметь возможность когда-нибудь причинить тебе соизмеримую боль. И в эти черные мгновенья ко мне снова и снова приходила мысль об аборте. Видимо, в каждой женщине есть это темное Медеево начало, кричащее из омута бесконечного отчаянья – ты убиваешь меня, а я убью твоего ребенка, и мы будем квиты! Иногда в минуты самого черного исступленья я была готова собственными руками выдрать, выцарапать из своего лона этот сгусток нашей общей жизни и бросить его тебе в лицо, как единственный осязаемый знак моего страдания. Чтобы ты понял. Хоть что-нибудь понял… Потом я приходила в себя, плакала, каялась и молилась. Просила прощения за все, что надумала и наговорила в сердцах. Но ты не звонил. И наваждение возвращалось снова. Этот ребенок так и не родился, и во мне нет-нет да всплывала тягостная мысль, не было ли в этом нерождении и моей вины.