Похожим отчаянием меня накрыло неделю назад, когда, разбирая твои вещи, я нашла стопку Кристининых писем. Она писала тебе, она знала, где ты, она, не я. Вы были любовниками давно, может быть, еще до твоего исчезновения. Слезливые признания перемежались молитвами и благословениями. И я бы даже пожалела, наверное, бедную запутавшуюся тридцатилетнюю девочку, если бы не попытки подверстать Божий промысел под обыкновенное блядство. Трахаешь чужого мужа – трахай молча, не приплетая Господа и святых… Последние письма приходили, когда я уже была в отряде. Ты ей не сказал. Я хотела позвонить маме, чтобы выплакаться, как в детстве, услышать родной голос разумного человека, но телефон с российской симкой, выпавший из вещмешка во время ночной передислокации, остался лежать где-то на дне Донца.
Я смотрю на улицу, по которой бегала в школу, через оптический прицел. Под абрикосом дети играют в машинки. У одного мальчишки такое славное веснушчатое лицо…
Я ненавидела тебя за любовь, которую ты у меня отнял, но я бы простила тебе измену и даже смерть, если бы у меня был ребенок… Твой сын.
Но у тебя еще может быть ребенок. Эта мысль заставляет меня задохнуться своей ошеломляющей простотой. Мир не сошелся на семени этого мужчины. Ты была связана страстью, прошлым, принесенными обетами. Теперь ты свободна. Вольна родить или усыновить, подарить или поддержать жизнь. Если тебе нужен ребенок, то что ты делаешь здесь? Разве чужая, пусть сколь угодно заслуженно пролитая кровь, хоть на йоту приблизит осуществление твоей мечты? Я не знаю, чей это голос говорит со мной. Он идет изнутри, но он слишком добр и разумен, чтобы быть мною. Он – другой. И этот другой смотрит на меня без осуждения и гнева, с усталым и терпеливым сочувствием, и спрашивает снова: «Даже если ты права, если смерть – единственный выход, стоит ли торопиться выходить?»
Я думаю про девушек из панковской группы, выскочивших на солею в храме Христа Спасителя несколько лет назад. Недавно в новостях мелькнуло, что их позвали в кино. Сниматься в дорогущем голливудском сериале в роли гонимых диссиденток. Судьба горазда на неожиданные развязки, откуда мне знать, что приготовлено у нее для меня?
Вспоминаю, как маялась после пятого курса, когда любовь к Дмитрию и память о Руслане рвали сердце напополам. Как уговаривала себя – оставь, прошлое есть прошлое. Той девочки больше нет. Все это – летние вечера, смех, поцелуи, разделенная радость первого знания – лишь фантомные боли давно отрубленной судьбы. Жаль, что так получилось, очень жаль. Но ее не пришить назад. Черви съели мясо, кости истлели в земле. Пусть прошлое хоронит своих мертвецов, не разрывай могил, хорошего ты там не найдешь. Уговорила. На радость и на беду… Но все-таки – на радость.
Солнечный луч, пробившийся в окошко, зажег наспех накрученную залакированную башню волос у меня на голове, окружил золотистым сиянием, словно нимбом. Нас венчали венцами – царскими и мученическими, я навсегда соединилась в Боге с тем, кого и полюбила, и выбрала, вместе с ним причащаясь Кровью Спасителя умершего и воскресшего.
Когда ночью в квартире, оставленной друзьями в наше полное распоряжение, я вытаскивала шпильки из намертво залакированнных волос, Дмитрий cтоял у меня за правым плечом. У одной из шпилек кончик отломался, оцарапал шею. Маленькая капля крови, как бусинка, налилась в ключичной ямке. Муж протянул руку, ее смахнуть, поднял ко рту и слизнул красное пятнышко с пальца, как если бы моя кровь была его собственной. Я посмотрела на Дмитрия в зеркало: «Ну вот и все. Мы с тобою одной крови».