Что бы там ни было потом, я никогда не жалела об этом мгновении. Но эта история закончена. Я свободна, на самом деле свободна.
Я лежу на горячем асфальте и чувствую, как камуфляж на животе намокает от пота. Жизнь, которая была схвачена любовью к тебе нерушимо, словно цементным раствором, рассыпается на бессмысленные обломки, и я не уверена, что хочу их собирать. Я лежу посреди чужой войны в городе, где когда-то рвала шелковицу и бегала босиком. Я хочу убивать, потому что не успела родить. Это так глупо, что я начинаю смеяться. И одновременно чувствую, что по лицу у меня текут слезы. Пора подниматься и уходить. Я сдам винтовку и патроны на склад и уеду, как приехала – налегке. Никто не удивится, никто не осудит, а может быть, даже (и это самое лучшее) и не заметит.
На пустой дороге из ниоткуда возникает армейский грузовик. Пара солдатиков и девушка – видно, что из «идейных». Если я кого-то и ненавижу, то именно таких «сознательных» волонтерш, а вовсе не несчастных, загнанных под ружье «срочников» ВСУ, плохо понимающих, почему они здесь, и даже не упоротых нациков из отрядов вроде «Айдара». Тех я могу понять. Их, но не девочек-феечек, падавших в обморок при виде каждой капли крови, пролитой на Майдане, «онижедети», и волшебно равнодушных к сотням смертей на Донбассе, «онисамивиноваты». В рыжем разлете волос мне мерещится что-то знакомое, на машине харьковские номера. Однокурсница? Соседка по общежитию? Я уже не так уверена в том, что уйду с моста, никого не подстрелив. Грузовик ерунда, но эта молодая женщина, восседающая на скамейке в счастливом осознании собственной правоты, она бесит меня. Впрочем, ну их, пусть едут. Пусть проваливаются к черту. Ко всем чертям, говорю я себе и осторожно сдвигаюсь в сторону, чтобы дождаться, когда машина проедет, встать и уйти. Но в этот момент девочка-феечка поднимает голову, смотрит в мою сторону и дергает солдата за рукав. Она заметила меня. Я не понимаю, как такое возможно. Но она меня увидела. Солдат хватается за винтовку. У меня есть мгновение откатиться дальше, рискуя свалиться с моста, или выстрелить в ответ. Я снова заглядываю в прицел. Я выбираю стрелять.
В доме звонит телефон. В этот раз я успеваю взять трубку.
В трубке голос, который я не слышала уже три года и не рассчитывала услышать.
– Господи, Алька, – говорит Руслан. – Что ты там делаешь? Почему ты до сих пор там? Я и представить себе не мог, пока мне Рита не сказала, что ты в городе. Но и тогда я думал, может, она перепутала.
– Погоди, погоди… Какая Рита? И вообще у нас тут уже даже не стреляют… почти.
Но он не дает сбить себя с толку:
– Собирайся. Собирай маму и выезжай. От вас еще ходят автобусы в Харьков? В Харькове я вас встречу.
– Русик, я не могу ехать. Я боюсь…
– Ты боишься, – фыркает он, – не неси ерунды.
– Я беременна, Русик, – говорю я виноватым голосом. – Лида говорит, ехать опасно.
На том конце провода повисает пауза. На мгновение. Только на мгновение.
– Поздравляю. А что отец ребенка думает по этому поводу?
– Он не знает. Это мой ребенок, – говорю я, мне не хочется вдаваться в объяснения. Если Руслан захочет, он поймет.
– Понятно. – отвечает Руслан. Снова пауза.
– Собирай вещи, – говорит он. – Через три дня я буду у вас. Заберу и тебя, и маму.
– Но Лидочка …
– Я позвоню Лиде! – перебивает он меня. – Я врач. Я тебя вывезу. Собирайся. Много вещей не бери.
И надо бы радоваться, наверное… Но я не испытываю ничего, кроме туповатого недоумения. Я слышу, что говорит Руслан, но меня не покидает чувство, что, может быть, он говорит это не мне, что, может быть, он вообще чего-то не понимает. Или это я чего-то не понимаю.
– Послушай, – шепчу я виновато, – может быть, ты чего-то не понимаешь… Но я не уверена, что мы с тобой одинаково смотрим на то, что происходит. И я не за Майдан, если ты вдруг думаешь…
– Я врач, Аля, – перебивает он меня снова, – и если бы я спасал только единомышленников, мне бы давно стоило поменять профессию.
– Понятно… – отвечаю теперь уже я, и мы снова молчим. Несмотря на все заверения Руслана, меня не покидает ощущение недосказанности. Ребенок пинается в животе, стоять тяжело, я присаживаюсь на стул и задаю самый идиотский и самый неизбежный из всех возможных в такой ситуации вопросов: