Она не поняла…
… И когда она медленно падала на мостовую, зная, что умирает и не успевая понять почему, перед глазами у нее пронеслась яркая короткая и бессмысленная нарезка кадров из какого-то другого мира, не имевшего ничего общего с вывереной окаменелой прелестью первого аррондисмана Парижа, красивого, спокойного города, семьдесят лет не знавшего войн. Словно смерть ее была соединением сразу нескольких смертей. Точкой пресечения не единственной, но множества (прожитых? непрожитых?) жизней. Она увидела: пыльный борт грузовика и черный брезентовый полог, наползающий на лицо, ржавый железнодорожный мост, улетающий в белесую голубизну, и тоненькое яблоневое деревце, перерезанное осколком. Услышала жаркое гудение и стрекотание летнего дня, вдохнула густой и влажный травяной дух, идущий от разогретой земли, почувстовала не боль, но легкую дрожь под ключицей, откуда вдруг забил пульсирующий фонтанчик, похожий на питьевые фонтанчики нашего детства, но не прозрачный, а алый. Красная влага наполнила ладонь. «Мама не смотри сюда, пожалуйста»…
Боли не было. Не было страха. Только странное облегчение, почти счастье. Словно в душную комнату открыли окно, и туда хлынули воздух и свет. «Чему ты радуешься?» – спросила она у той далекой и близкой себя, что существовала и переставала существовать во множестве измерений одновременно. И ответила: «Всему». Она еще успела подумать, что хрустальная пирамида Лувра, рушащаяся в небо у нее над головой, похожа на террикон, и улыбнуться этой нелепой мысли. А больше уже ничего не успела и не могла успеть. Потом была тьма. Потом был свет.