Когда Савельев смог шевелиться, он первым делом резко закрыл форточку, едва не оборвав веревку. Вернувшись к приемнику, он закурил было третью, но тут же затушил — вкус был кислый и тошнотный. Когда из приемника донесся человеческий голос, Савельев так обрадовался ему, будто только что вернулся из одиночного космического полета.
— Белое все, белое-белое, — говорил звонкий юношеский голос. — Мы думали, будет по-другому. А тут все белое, и свет будто отовсюду. Не страшно совсем. Они добрые.
— Кто добрый? — спросил Савельев скорее сам себя, но неожиданно голос ответил ему.
— Я не знаю, кто они. Но они действительно добрые. И красивые очень. Здесь вообще красиво.
— Где?! — заорал ошарашенный Савельев. Он так привык к односторонней связи, что само по себе было вообще-то удивительно, что теперь с трудом вспомнил, что бывает обоюдная. — Где здесь?
— Здесь. Вы там скажите, чтобы не боялись. Ничего страшного нет. Это все так и должно быть. Слышите? Ничего страшного нет! Нам пора. До связи!
— Стойте! — Савельев вслушивался в эфир, но неведомый собеседник исчез окончательно.
Это явно были не люди с самолета — среди них, насколько Савельев знал, подростков не было. Вообще-то у него была одна безумная догадка… Но этого вам знать не надо, а впрочем, вы уже наверняка сами знаете.
5
— Ну вот, — сказал Семушкин Вале Песенко. — Тут школа.
Меньше всего это походило на школу: дети свободно слонялись по всей территории, в классах вокруг подозрительно молодых учителей кучковались человек по пять, интенсивно о чем-то споря, а к Семушкину запросто, безо всякой субординации подбегали дети самого разного возраста с вопросами самого разного рода. Семушкин плавал в этом любопытстве и обожании, явно наслаждаясь ролью гуру.
— Дядь Володь! — кричал совсем маленький. — Я задачу сочинил! — и протягивал ему тетрадь в клеточку, где была старательно — со множеством стирок — изображена шахматная задача.
— Ну и неправильно, — говорил Семушкин, мгновенно оценив позицию.
— То есть как неправильно! — возмущался маленький — несколько, впрочем, картинно; все явно делалось в расчете на стороннего наблюдателя.
— А если конь идет на B5, что тогда? — строго спросил Семушкин.
— Гм, — сказал маленький и задумался. — Тогда ладья на B3.
— Ну и слон на С6, и вилка.
— Да, — сказал маленький и потер нос. — Это я как-то не подумал.
— А если эту ладью вообще убрать, ты не думал?
— Нет, не думал, — проговорил маленький уже безо всякой рисовки. — Это красиво получается, да! Пойду покумекаю…
Это «пойду покумекаю» получилось у него так взросло и солидно, что он сам захихикал, убегая.
— Владимир Алексеич! — крикнула толстая девушка, вся раскрасневшаяся от сильных чувств. — Там Шмакин опять не хочет работать.
— Где он? — спросил Семушкин, мгновенно переменившись: из расплывчатого добряка он превратился чуть не в комиссара.
— В рубке заперся.
— Сейчас будет ему рубка. Рубка мяса. Идемте со мной, — бросил Семушкин Вале и почти без одышки полез на пятый этаж.
У обитой жестью двери радиорубки он остановился, несколько раз глубоко вдохнул, словно готовясь к погружению, и наконец решительно постучал.
Ответа не было.
— Шмакин! — заорал Семушкин. — Где чертеж?!
— Не будет чертежа, — ответил сиплый мальчишеский голос.
— Шмакин! — повторил Семушкин. — Ты чувствуй! Я не посмотрю, что ты калека. Я тебе вторую руку вырву. Если завтра не будет чертежа, у меня цех встанет.
За дверью молчали.
— Шмакин, — сказал Семушкин гораздо тише. — Это ты мне так за все мое добро, да?
Щелкнули два замка, и дверь открылась. Шмакин, щуплый малый с болтающимся рукавом линялого, некогда лилового свитера стоял перед ними с выражением отчаянным и почти слезливым.
— Я не могу, Владимир Алексеич, — сказал он.
— Шмакин, — проникновенно выговорил Семушкин. — Если не ты, это вообще никто не сделает. Пойми, Шмакин. Такая голова одна не на школу, а на город. Ты подумаешь и сделаешь. Если ты не сделаешь, меня же снимут с цеха, а куда я пойду?
Не поверить ему было невозможно. Казалось, сейчас он и сам пустит скупую мужскую слезу.