— Я думал, настоящий, — признался Тихонов.
— Так он и есть настоящий. Это предыдущего шамана череп. Он из шаманской семьи, Гамлет наш. Булабахин его фамилия. Когда он камлает «Быть или не быть?» — в зале знаете что делается?
Все здесь было обманкой, пора привыкнуть. Племя — не племя, а артисты; артисты — не артисты, а шаманы; шаманы тоже наверняка были не шаманы, а беглые русские крепостные, но Тихонов не стал в это углубляться.
— Мы еще заказы берем, — продолжал Семенов. — Изделие номер три — тоже наше, — это роликовые коньки. Лучшие, между прочим, в России. Пылесосы замечательные. Седьмой цех переключился на мебельные гарнитуры. Но там, как вы понимаете, третий сорт. Первый сорт — это изделие номер шестнадцать, основная специализация. Я имею в виду, разумеется, людей, потому что в номерных изделиях сортность не указывается. Там сорт один — высший.
— Я сначала подумал, — признался Тихонов, — что у вас тут круглые самолеты делаются.
— Круглые? — Семенов поднял кустистые брови.
— Нам в племени сказали. Артисты ваши, в смысле. Говорят, круглые самолеты летают, — мы подумали, это ваши заготовки…
— Чушь, — сказал директор. — Это они, наверное, тарелки видели.
— А что, летают? — Тихонов уже ничему не удивлялся.
— Нет, конечно. Группа Скороходова тоже якобы погибла от летающих шаров где-то километрах в тридцати отсюда, но ясно же, что там была обычная лавина.
Темнело, но Семенов не зажигал света. Тихонов посмотрел в бледно-лиловое окно и неожиданно почувствовал глубокий, почти школьный, с детства забытый уют — так же он поднимал глаза, когда делал уроки, и тоже не торопился включать настольную лампу, хотя все хуже видел тетрадную страницу. Тихий сумрак осени наполнял тогда комнату — Тихонов никогда не воспринимал осень как время увядания, скорей это была подготовка к чему-то самому главному, что всегда делается само. Вот подготовится мир, и в застывшем зимнем воздухе, чтобы никто ни о чем не догадался, начнет совершаться это главное. И в земле, и за окнами домов тоже будет твориться то основное, ради чего все сюда присланы. Лето — всегда каникулы, а осень — всегда работа, и он тоже призван участвовать в ней, хотя бы тем, что делает уроки. Он со всеми в заговоре. А понимать, кто и о чем договорился, ему не нужно: все и так устроится.
— Просто сейчас очень многие поверили, будто все дело в экономике, — продолжал директор совершенно по-домашнему, тише и мягче. — Экономика вообще псевдоним, математика и психология плюс небольшой процент азарта, очень человеческая вещь без строгих закономерностей. А в основе всего эволюция, тоже на «э», но это как раз вещь научная. Человек должен усовершенствовать себя, иногда он себя усовершенствует массовыми убийствами, иногда торговлей с лотка, и долгие исследования — в том числе мои лично — показали, что лучше всего он эволюционирует в закрытом городе, служа не совсем понятным, но благородным целям. А выращивать на конвейере он может хоть грибы — эволюция грибов или деталей никого не интересует. И государство, если оно государство, если вообще не хочет стереться с земли и остаться в преданиях, — должно заботиться о гражданах будущего, тратиться на заводы, от которых ничего не получает, запускать пробные ракеты, хотя настоящие не полетят… Вероятно, такие люди, как наши — на этом заводе и подобных ему, — не очень приспособлены к жизни в том же, я не знаю, Перове просто, Перове без цифры. Но я спрошу: а зачем к ней приспосабливаться? Зачем торгашествовать, спиваться? Почему надо быть впереди всех на пути в глину? Вы думаете, страна сможет в кризисе опереться на тех, кто живет в Перове? Нет, ее спасут те, кто из Перова-60. Их не должно быть слишком много. Чтобы спасти, много не надо. И пусть лучше государство вкладывает в этих людей, чем в никому не нужных стариков или еще какую-то ерунду.
Разумеется, для Семенова старики смысла не имели. Они свое отэволюционировали. Ценно было только свежее мясо, молодая кровь, новые заводчане.
— Вы ведь знаете, что нас закрыть хотели? — продолжал Семенов. — Я в Москву сколько раз ездил. Оставили. Потому что, сами посудите, на кого им опираться в случае чего? На Сколково?
И он усмехнулся так, как умело усмехаться только это поколение, сразу признавая несуществующей какую-нибудь мелкую дрянь.
— Но подождите, — не сдавался Тихонов, хоть он и сам не слишком понимал, что именно защищает. — Подождите. Их же вечно упрекают — ну, всех, — что они чистые прагматики. И оказывается, что они поддерживают завод… недешевый завод… кормят тут всех… Хотя отдача стремится к нулю! Ну — если практически, вы понимаете…