— Продукция нашего завода всегда держится на самом высоком уровне качества. Мы сознаем, как она необходима стране, особенно сейчас. Вот здесь вы можете увидеть образцы этой продукции и убедиться, что наши фрикадели достойны самой высокой оценки.
«Какие фрикадели, почему?» — успел подумать Тихонов, а директор, теперь полноцветный, подвигал уже ему, а не телезрителю черный ящик. Крышка ящика откинулась, и Тихонов с ужасом увидел внутри людей — копошащуюся человеческую массу: розовые тела, руки, ноги, уши, мужчины, женщины, дети в полной тишине шевелились, извивались, как черви в банке, а над всем этим гремел голос Семенова: «Не правда ли, изумительные? Прекрасные, прекрасные фрикадели! Да вы попробуйте одну, попробуйте!»
Тихонов проснулся, и в первый момент не мог понять, где он: ему показалось, что он дома, но квартиры он не узнавал, и только постепенно, собирая мозаику из кусочков интерьера, вспомнил, наконец, что он вовсе не дома, и неизвестно еще, когда там окажется. В дверь стучали.
— Открыто! — сипло крикнул Тихонов, решив, что это кто-то из своих.
Но в комнату вошла высокая технологиня Кузнецова, с которой они строили друг другу глазки на заседании. Тихонов вскочил и попытался, как мог, расправить покрывало.
— Ты как меня нашла?
— Так мне Пахомова сказала. Пахомова — это Светлана Кирилловна, заведующая профилакторием. Я ей велела к тебе не селить никого.
— Зачем? — еще не понимал Тихонов.
Она рассмеялась мелким дробным смехом, который совсем не шел к ее росту и крупным чертам, но этот диссонанс был скорее необходимой неправильностью.
— А потому что я пришла. Ты рад?
— Рад.
— То-то я вижу, даже кровать заправил. Разбирай давай.
— Что разбирать?
— Слушай, ты какой-то дурак сегодня. Или ты всегда такой?
— Нет, — сказал Тихонов. — Только в последние три дня такой дурак. А так я умный вообще-то. Школу с медалью закончил.
— А мне все равно, какой ты. — Девушка деловито расстегнула куртку и огляделась. — Хорошее тут место. Мне нравится. А тебе?
— Да, очень здесь… ретро такое.
— Сам ты ретро. — Она уже снимала сапоги.
— Слушай, а ты чего пришла, раз тебе все равно, какой я?
— Ну не все равно. Так все равно же вы… — она замолчала, сражаясь с застрявшей молнией.
«Все равно вы уйдете», — понял Тихонов. Он еще не был уверен, зачем это она раздевается. Не может же быть, чтобы за этим, вот прямо так, с порога. Ну пришла, не в куртке же сидеть? А сапоги? А тоже жарко. И в блузке тоже. Ах ты, блин, и в лифчике?!
Тихонов даже на своем пионерском расстоянии чувствовал жар, исходящий от нее — как от работающей машины. Она посмотрела на него исподлобья.
— Ну?
«Что — ну?» — чуть было не спросил Тихонов, но вовремя одумался. Он решительно шагнул к девушке, стягивая через голову свитер.
Уже потом, когда Тихонов вспоминал события той ночи, он не мог припомнить ничего конкретного: только ощущение, будто у него выросло восемь рук, четыре ноги, три хвоста и один хобот. Казалось, что в постели их было не двое, а целая куча тел, колотящихся друг о друга в четком, связном движении — как детали механизма в одиннадцатом цеху-ху-ху. В общем, когда обессилевший Тихонов откинулся на подушку, у него действительно было такое чувство, будто его затянуло в огромную машину и выплюнуло, пропустив сперва через все шестеренки.