— Твою же мать, — сказал Тихонов. — Куда он делся?
Они начали обшаривать фонариками кусты у дороги — и вдруг Тихонов увидел узкую дорогу, отходящую вбок.
— Вот оно! Нашел, — выкрикнул он громким шепотом и первым свернул.
Через несколько метров они обнаружили раздраженного Дубняка.
— Ну и че вы? Я им, бля, веду, а они тормозят. Эт че, мне надо? Эт вам же туда надо, не? Я грю, вам же надо туда, хули отставать?
Пьяный и матерящийся Дубняк был отвратителен, так же невыносим, как и трезвый, но четкая работа автопилота восхитила Тихонова, — особенно то, что Дубняк был без фонаря и, похоже, совершенно в нем не нуждался.
— Мы тут, Толь, не кричи. Помнишь, засада же кругом. Веди дальше, только не так быстро.
— Ага, — пропыхтел Окунев. — Я, между прочим, чьи-то вещи тащу, а могу и бросить.
Дубняк бессмысленно посмотрел на него.
— Тащи, студент. Вишь, дядя пьяный. — Он развернулся на пятках и резво двинулся дальше.
Деревья редели, вскоре стали появляться отдельные постройки, заброшенные бараки, какие-то склады, что ли — пыльные окна, кое-где с выбитыми стеклами, строительный мусор под ногами, обломки кирпичей, доски, сдувшийся футбольный мяч — почему-то ни одна забытая людьми территория не обходится без этого мяча, как будто футбол — это вечный последний ритуал, который всегда необходимо совершить, уходя. Тихонов поискал глазами такую же непременную куклу с оторванной головой, но не увидел и огорчился — потому что без нее все было слишком по-настоящему, не представишь уже, что просто смотришь триллер. Тихонов догнал Дубняка и схватил его за рукав.
— Стой. Надо обождать.
— Ну че-о-о-апять? — недовольно заныл Дубняк, но видно было, что ночная прогулка его еще немного отрезвила.
— Народ, здесь давайте осторожно, — сказал Тихонов. — Похоже, пути уже рядом. Оставляем один фонарь. Толя, где пост?
— Какой, нах, пост?
— Ну крестик где.
— А. Там, — Дубняк вскинул руку и едва не потерял равновесие.
— Пошли тихо.
Они двинулись дальше между постройками, которые теперь уже стояли ровными рядами, и скоро действительно вышли к рельсам — они перерезали безрадостный пейзаж, выходя из темноты и убегая куда-то, где был виден слабый свет. По всей видимости, там и была пропускная будка. Тихонов погасил фонарик, и дальше пошли в темноте, ориентируясь на слабое мерцание рельсов — непонятно, что они отражали, но тускло мерцали в ночи. Когда до будки было уже совсем близко, они зашли за угол очередного полуразвалившегося здания, уселись на рюкзаки и стали ждать. Тихонов надвинул капюшон и погрузился в полудремотное состояние — вроде бы он все слышал и осознавал, но краем сознания уже видел путаные, тревожные сны. Рядом всхрапывал Дубняк, ворочался Валя. Под куртку пролезал предрассветный холод, но даже его Тихонов воспринимал отстраненно — то есть он знал, что ему холодно, но не мерз. До поезда оставалось еще три часа.
Тихонов очнулся, когда небо уже начинало светлеть. Это был еще не рассвет, но уже его преддверие. Он посмотрел на часы — скоро пойдет поезд. Если пойдет… Он растолкал остальных, и они сидели в молчании, слушая, как ночная тишина сменяется утренней. А потом в эту тишину пришел звук, который не перепутаешь ни с чем: издалека медленно, будто тоже не проснувшись еще до конца, полз поезд. Тихонов выглянул из-за угла. Бурое неповоротливое чудище, скрежеща всеми частями, плыло мимо них. Это была странная конструкция из локомотива, большого товарного вагона с загадочными маркировками из букв и цифр и еще одного локомотива. Поезд замедлил и без того неспешный ход, дополз до будки и остановился, как и рассчитывал Тихонов, отрезав их от поля видимости сторожей. Из своего укрытия они видели, как машинист открыл дверцу, вылез из кабины с папкой в руках и, обойдя махину, исчез. Что-то в фигуре машиниста показалось ему знакомым, но думать было некогда.
— Бежим, — скомандовал Тихонов.
Все, включая ничего не понимающего до сих пор Дубняка, подхватили вещи и кинулись к кабине. Тихонов забрался первым — и сразу же обнаружил проход в тот отсек, о котором говорила Женя. Савельев снизу передал ему рюкзаки, а потом и сами они влезли туда же — Тихонову казалось, что этот процесс занял целую вечность. Забившись в тесное пространство, они закрыли перегородку и попытались разместиться с хоть каким-то удобством. Еще одна вечность прошла до того момента, когда хлопнула дверь кабины, что-то засвистело, залязгало — и поезд, неловко дернувшись, двинулся вперед.