Тихонов только сейчас почувствовал, в каком напряжении он пребывал последние несколько часов. Теперь оно отпустило его, но взамен пришла крупная дрожь — не то от недавнего холода, не то от всего остального. Дубняк снова заснул, но на этот раз хотя бы не храпел — нет, машинист бы все равно не услышал, но без храпа было, ей-богу, лучше. Тихонов еще не верил, что все удалось так легко, было в этом что-то подозрительное. Но он одернул сам себя — радоваться надо, а не подвох искать. Поэтому делиться подозрениями он ни с кем не стал, а постарался принять максимально удобное положение и расслабиться. По всем расчетам они давно уже миновали ворота, миновали и внешний пост, который поезд всегда проходил без остановок, и все дальше уезжали от Перова-60, будь он неладен. Постепенно Тихонов успокоился, нехорошие предчувствия растворились бесследно. И зря. В этот самый момент он почувствовал, что поезд замедляется.
— Это еще что? — недоуменно спросил Окунев. — КПП?
— Да нет, мы же уже час едем, какой тут КПП? — Тихонов растерялся, предположений у него не было никаких, а поезд меж тем остановился окончательно.
— Какого черта… — начал Савельев, но тут перегородка редко отодвинулась, и первое, что увидел Тихонов, было дуло пистолета, направленное прямо на него.
— Так-так-так, — сказал машинист, ухмыляясь. Теперь Тихонов его узнал — это был тот самый гид из музея, и он же, совершенно очевидно, караулил их под окнами «Лосьвы». — Значит, убегаем. Чужих баб ебем — и убегаем. Значит, к нам со всей душой, а мы убегаем. Мы, значит, думаем, что самые умные. Ан нетушки, здесь я самый умный.
«Сдала, — подумал Тихонов. — Или… Или ее заставили». С одной стороны, так думать было приятнее, получалось, что Женя все-таки была не совсем к нему равнодушна, но с другой — думать о том, как именно ее заставляли, не хотелось совершенно. Впрочем, в данную минуту думать о чем-либо вообще было не с руки.
— Как вы узнали? — спросил он.
Гид рассмеялся и не ответил, переводя оружие на каждого по очереди. Краем глаза Тихонов заметил, что Дубняк сполз на пол и распростерся у ног гида, кряхтя и источая запах перегара. Тот брезгливо отодвинулся. Тихонов ненавидел сейчас Дубняка особенно сильно, сильнее даже, чем вооруженного человека, стоящего перед ними. А тот все смеялся искусственным, противным смехом, каким смеются, желая вывести противника из равновесия.
— Ну ладно, — сказал он наконец. — Давайте на выход, и без глупостей. Паровоз казенный, пачкать не стану.
Тихонов ожидал, что гид сейчас начнет долгий обидный монолог, который даст им отсрочку и шанс на спасение, но это было явно не кино, и продолжать тот не собирался. Тихонов открыл было рот, чтобы как-то потянуть время, но тут случилось нечто, что он потом всю жизнь прокручивал в голове и все равно не мог понять, как именно все произошло. Он только увидел, что гид лежит на полу в проходе, а Дубняк сидит на нем, держа пистолет. На лице гида, обращенном к ним, Тихонов видел выражение такого безграничного недоумения, что даже пожалел беднягу. Дубняк, прижимая шею гида локтем, свободной рукой подлез тому под живот, пошуровал там и вытащил из штанов лежащего ремень. Недоумение сменилось на лице их несостоявшегося убийцы неописуемым ужасом — бог знает, что он себе вообразил. Но Дубняк кинул ремень Савельеву.
— Вяжи.
Савельев послушно подполз к гиду и крепко затянул ремень на его руках. Женины фантазии сбывались с удивительной точностью. Дубняк проверил узел, что-то в нем перетянул и встал.
— Стрелок, епта, — сказал он беззлобно. — Хера себе у вас ориентирование. Пошли отсюда, что ли?
Они вылезли из закутка, Дубняк запихнул туда связанного гида и задвинул перегородку. Один за другим спустились они на землю. Уже наступило настоящее, светлое утро, кругом был лес, а поезд стоял на пути, который обрывался через пару десятков метров — так же, как и тот, по которому они вышли к заводу.
— Дела, — сказал Окунев. — Мы что, там же?
— Нет, — ответил Дубняк, оглядевшись. Глаза у него были красные, но в целом, если бы не сногсшибательное амбре, казался вполне свежим. — Лес другой.
Тихонов уже все понял. Не было никаких отгрузок, никакого обмена деталями. Все было обманом — потому и единственный вагон был зажат между двумя локомотивами: его приводили сюда или еще куда, путей было много, но все они заканчивались ничем, он тут какое-то время стоял, а затем отправлялся назад, везя то же, что и увозил. Имитация, без которой завод не существовал бы. Но все это он собирался объяснить после, сейчас у него не было сил на разговоры. Он впрягся в рюкзак и двинулся за Дубняком в лес, подальше от железной дороги, поезда, гида, завода с его бессмысленными механизмами, от Жени, от всего этого безумия, мира, который не может существовать, но существует, к своему привычному, который существовать может, но никто не знает зачем.