Они долго уже сидели у костра, а все прочие расползлись по палаткам, предоставив Савельеву побыть наедине со своей мечтой. И Савельев никак не брал в толк, отчего она за три без малого месяца в тайге не превратилась в йети сама, не одичала, и даже пахнет от нее не потом и запущенностью, а обычной лесной прелью? Вода у нее была, во время дождей даже слишком много воды, и ручей тут тек, и даже ключ в одном месте был, она все обещала показать; положим, она даже мылась, — но и они в профилактории мылись, а все-таки после побега и суток блуждания по тайге от них разило усталостью и грязью. Может, она и не человек вовсе? — подумал Савельев.
— А можешь ты объяснить, как он напускает эту вину?
— Как объяснить?
— Ну просто — как он делает это?
— Могла бы объяснить, так сама бы делала, — просто объяснила нечеловеческая Даша. — Я что могу объяснить, то сама могу. А переживается очень тяжело. Будто хуже меня нет.
Савельев вслушивался, пытаясь настроить свой внутренний приемник на чувство вины, но то ли йети не занимался групповым гипнозом, то ли мужскую психику в самом деле трудней прошибить. А может, йети спал, потому что было уже около пяти. Пора было спать и Савельеву, не говоря о Даше, которая, по ее признанию, вообще в последнее время почти не могла уснуть, потому что очень уж страшно сделалось осенью в тайге, а по ночам так и вовсе. Но Савельев чувствовал неловкость — ему надо было пригласить Дашу в свою палатку. Стоило ей сбегать от йети, чтобы попасть в мужские лапы? Савельев не хотел к ней приставать, он и думать об этом не мог, но молодость двужильна, и отучить ее от главного нелегко.
— Пойдем поваляемся? — сказала она жалобно, и Савельев внутренне просиял, но в ту же секунду безо всякой дополнительной настройки ощутил, что такое чувство вины. Этот йети, безусловно, знал свое дело. В следующий момент Савельеву показалось, что на него обрушилась вся палая листва этой осени, вся эта пустая и липкая тайга, все осенние тени, сколько их есть: не чувство вины, — куда годятся эти слабые слова? — но полное и внятное понимание, что его не должно быть на свете, что мир выталкивает, вычитает его; что все его беды были им честно заслужены, а счастья не будет больше никогда.
Это чувство наваливалось сразу, не проступая, а обступая. Савельев был кругом виноват перед всеми, кого затащил в экспедицию, потому что они, конечно, не выйдут отсюда, так и будут кружить среди наркоманов, безумцев, заводчан, безлюдных пространств и фальшивых племен. Он был виноват перед Мариной Лебедевой, которую вовремя не спас, и вот теперь пожалуйста, — и перед всеми, кто улетел с ней на самолете. Ведь он мечтал втайне, чтобы они все погибли, а она осталась, — а желание радиста имеет материальную силу. Он вспомнил все свои малочисленные врачебные ошибки, и все школьные конфликты, и преследующее нас всех с младенчества чувство нашей тут неуместности, и потянуться в этом состоянии к Даше Антиповой было трудней, чем подпрыгнуть при перегрузке в 3g.
Савельев понимал, чем заслужил все это. Он посягнул на Дашу, а она была собственность лесного жителя. Что же, значит, они бывают? Разумеется, как не бывать. Колупни сегодня Россию — и тут же провалишься в такое, что и в былинные времена показалось бы пережитком; Россия кишела ведьмами, феодалами, доисторическими племенами, в ней водилась теперь любая нечисть, и стоило отойти на шаг от протоптанной поколениями тропы — в кустах таился труп, пьянь, ребенок-урод, небывалое животное или трехметровое насекомое. Ничего уже нельзя было сделать — только ждать, пока все это самоорганизуется. Савельев был тут безнадежно чужим и чувствовал это с такой остротой, как никогда прежде.