— Как же спаслись вы? — после небольшого молчания спросил Дубняк.
— Моя история не закончилась и до сих пор, — ответил Шухмин, словно рассказывая множество раз повторенную сагу. Видимо, он не раз делился ею со всеми встречными туристами, и никто ему не верил либо просто не знал толком историю скороходовской группы. — Я лежал в снегу, бредил, тело теряло чувствительность, и я наверняка замерз бы в ближайший час, но меня заметили и подобрали местные старообрядцы. Они давно живут здесь, часть ушла еще при Никоне, а часть сбежала от советской власти. В глубине тайги есть целые города старообрядцев — журналисты нашли всего одно поселение, а сколько их всего, точно не знаю даже я. В любом случае их больше, чем поселений инков на Амазонке. Я когда-то мечтал увидеть эти города в джунглях, но увидел совсем другие, гораздо таинственнее. Это отдельная цивилизация, о которой можно рассказывать неделями, но никто из встречных не поверил мне и не пошел туда. Впрочем, может быть, это и к лучшему: вас все равно бы там оставили у себя. Зачем им выдавать тайну?
В интонациях Шухмина отчетливо было сходство с говором ведущего программы «Очевидное — невероятное» — ее часто крутили по ностальгическому телеканалу, и все поисковики Савельева смотрели знаменитые выпуски про Тунгусский метеорит или бушменов, избегающих всякого контакта с прочим человечеством вот уже триста лет, с тех пор как их, дураков, вообще открыли; никто не верил Шухмину, потому что старообрядческие города в тайге — это уже перебор. А с другой стороны — почему бы и нет? Много всего в нынешней тайге, да и во всегдашней; треть российской территории вообще не заселена — леса, снега, тундры, полтора человека на сотню квадратных километров; кто же знает, что там есть? Там наверняка есть подземные города, подводные царства, Шамбала, а где-то даже справедливое мироустройство, а сколько беглецов от ужасного мира живет там, где их никогда не найдет никакая поисковая группа? Да и надо ли кому-то кого-то искать? Оттого и разбежалась Россия так широко, пока не уперлась в океаны, что бежала подальше от щупальцев, которые могут везде нащупать; оттого-то и не спешит она осваивать свою территорию, что надо же где-то прятаться. Жестокость законов уравновешена не тем, что они дурно исполняются, а тем, что всегда можно куда-то деться. В любом лесу тебе укрытие, в любом снегу пещера, а сколько всего таится в воде и под землей, в заброшенных городах и на пустующих дачах, в тайных скитах и охотничьих избах — про это лучше вообще не думать. Там такое делается, чего не придумали бы де Сад с Захер-Мазохом, там вызревает такое, до чего не додумались бы Эйнштейн с Бором, там копится такое, что заполнит однажды все низины и бабахнет от первой искры, — но пока это глубоко, очень глубоко. Там секретные заводы, еще более секретные разведроты, секты, скиты, коммуны, крепостное право и первобытное племя, и все это покрывает девяносто процентов земли, а десять, контролируемые и видные прочему миру, давно никому не нужны. Все делается там, под коркой, которую чуть колупни — и провалишься навеки. Почему же там не быть старообрядческой культуре и целому городу, ушедшему в леса при патриархе Никоне? А сколько всего происходит в загробной России, входы в которую легко обнаружить в нескольких уникальных, но ничуть не охраняемых местностях, — про это вам пока вообще не нужно знать и лучше даже не думать.