— Да, все нормально, — ответил оторопевший Савельев.
— Валя с тобой?
— Да, конечно.
— Ну, в общем, возвращайтесь, — сказала она деловито. — Нашли ваш самолет. Он никуда не летал.
4
Савельев уронил телефон в карман и беспомощно обвел взглядом всю компанию. Вид у него был растерянный и виноватый.
— Что там? — встревожился Валя. — С мамой что?
Савельев только помотал головой.
— Ну так что же? — продолжал Шухмин, будто ничего не заметив. — Пойдем? Я отведу, все покажу.
— Нет, — сказал Савельев. — Нам пора.
Идея была вовсе негодная — еще стоял день, но через несколько часов начнет темнеть, и куда ему приспичило на ночь глядя? Дубняк не терпел идиотского поведения в тайге, потому что прекрасно знал, чем заканчиваются шутки с ней. Нет, он-то мог найти дорогу в любых потемках, что и доказывал неоднократно, но, во-первых, он не поручился бы за остальных, а во-вторых… Во-вторых, его просто бесило, что он тут не главный — от этого чувства он отвык еще в старших классах. Но тут, так уж случилось, главным был именно Савельев.
— Ладно, — сказал он, даже не пытаясь спрятать раздражение. — Куда идем на этот раз?
— Домой, — сказал Савельев.
Дубняк внимательно посмотрел на него, затем на остальных. На лицах Вали и Тихонова читалось облегчение, Окунев тоже выглядел обрадованным, глаза Даши не выражали ничего, во всяком случае ничего понятного Дубняку. Старик Шухмин глядел колюче и настороженно.
— Чего вдруг? — спросил Дубняк. — Стух? Мы же тут что-то искали, не?
— Искали, искали, — закивал Шухмин. — И нашли. Вот же, я говорю, все покажу.
— Спасибо, не надо, — ответил Савельев. — Мы уже ничего не ищем.
Дубняк вскочил, схватил Савельева за рукав и оттащил от костра.
— Что такое?
— Сам пока не понял. Сестра позвонила, говорит, всех нашли.
— Где?!
— Не знаю пока.
Дубняк чувствовал, что Савельев врет, все он знает, но это было неважно. На него навалилось вдруг тупое разочарование. Почему-то мысль о возвращении в город показалась ему до тошноты противной, и сам город — противным, хотя он и так проводил там мало времени, постоянно водя по тайге молодежь, но теперь и эта дурацкая, ничего не понимающая молодежь тоже вызывала отвращение. Он всегда к концу похода ощущал что-то подобное, но сейчас это было необычайно остро и ясно. Хотя раньше ему случалось бывать в лесах месяцами, но именно за эти несколько дней — тьфу, всего ничего, и не поход даже, а так, прогулка — за эти несколько дней он так привык быть здесь не посетителем, а местным, что дальнейшую жизнь в Пышве представлял с трудом. И дело было не в тайге — или не только в тайге. Дело было в том, что в ней обнаружился другой мир, и не один, а если их тут много, то какой-то из них просто обязан оказаться созданным для него, по его, дубняковскому, лекалу. И он хотел ходить здесь еще и еще, искать свою идеальную жизнь, но вот теперь, когда она так близка, буквально, он чувствовал, за соседней елкой, они должны возвращаться.
— Тогда собираемся, пока светло, — горько сказал Дубняк, вернувшись к костру. — По дороге все расскажем.
Шухмин уже исчез. Валя, Окунев и Тихонов прекратили перешептываться и начали, оглядываясь на Савельева, собирать разобранные было вещи. Дубняку ничего собирать не надо было, у него всегда все было в таком порядке, чтобы подхватить и пойти. Краем глаза он видел, как Савельев, отведя Дашу к краю поляны, что-то ей горячо объясняет, машет руками, то и дело, будто случайно, трогая ее. Он плюнул и развернул карту — надо было выстроить маршрут. По карте выходило, что идти до соседней деревни с говорящим названием Долгие Концы совсем недолго, а там уже ходит автобус. Вполне можно было до ночи добраться.
— Ну, шевелитесь, — крикнул он, желая, если уж нельзя тут остаться, так хотя бы не травить душу и поскорее все закончить. — По темноте же пойдем!
Вещи были собраны, и вся группа стояла перед ним. Савельев держал Дашу за руку.
— Даша идет с нами, — объявил Савельев.
«Ну вот. Этот хоть бабу нашел», — подумал Дубняк, и хорошо еще, что он не знал об эротических приключениях прочих участников экспедиции, а то бы совсем огорчился.
— Да мне похеру, — грубо ответил он. Он всегда становился грубым, когда был расстроен — или пьян, как вы уже знаете.
Они шли через остывающий бурый лес, все существо которого ожидало уже вечера и зимы, тишины и темноты, жадно добирая лучи тепла и света, еще не последние и даже не предпоследние, а те, что предваряют их, самые грустные, потому что движение к финалу и вполовину не так печально, как ожидание перед началом движения. Тайга дышала ровно и размеренно, это было спокойное дыхание не засыпающего, а готовящегося ко сну. Дубняк уверенно двигался вперед, не сверяясь ни с картой, ни с компасом, со всеми этими глупостями — он не умел слушать телом, как лесная Даша, но за годы научился и свою примитивную аппаратуру настраивать тончайшим образом, и сейчас он принимал сообщения, посылаемые в другой, более тонкий эфир, какой не поймаешь через радио: голос бурелома, голос подземных пустот, дрожащий плач молодой лисицы, находившейся за километры отсюда, тягучий шепот воды и гулкий звон возвышенности. На самом деле по этим сигналам он знал, куда идти, без всяких карт, но привычка к бумаге сохранилась с тех пор, когда он был еще юн и умел ловить только сигналы больших гор и рек.