В этот раз к привычным сигналам примешивался еще один, который Дубняк порой слышал и раньше, но никогда — с такой ясностью. Сейчас он полноправно звучал в общей гармонии, но скорее контрапунктом, ясно было, что это нечто, не совсем родственное всему остальному, но и не чужое, вроде троюродного брата, а скорее даже шурина или деверя, такое косвенное, но все же родство, никуда не денешься. Впрочем, деваться и не хотелось — это был сигнал спокойствия, силы, простоты. Дубняк не знал, что это, но знал, что оно им не вредит, а помогает, и, пока эфир наполнен этими волнами, никому из них ничто не угрожает.
Вечер наползал на лес, еще не темнело, просто вдруг стало чуть меньше света, чуть острее обозначились сухие ветви деревьев, четче стали звуки, как будто теперь им не надо было пробиваться через густой свет — прозрачность, которая длится только несколько мгновений перед сумерками. Но идти оставалось уже недолго, всё они успевали, и Дубняку было от этого грустно. Он остановился и провел рукой по бархатному от лишайника стволу — голос кедра был тих и безопасен. Это все ерунда, что кедры звенят, их звук совсем другой: пуховое облако, кроличий мех, лепесток, бабочка — вот был звук кедра, и Дубняк любил его больше многих других. Но надо было идти дальше, тем более что все выжидающе смотрели на него, и он двинулся было, но вдруг услышал сигнал, которого не ожидал никак: густой зов болотистой низины прямо впереди. Карта ни о какой низине не сообщала, но не это тревожило Дубняка — он привык к такому, карты вообще часто врали. Но этот голос возник только что, прежде его не было, а значит, не было и самой низины.
— Что там, Толь? — голос Тихонова прозвучал резко и некрасиво, что было немудрено.
Дубняк не отвечал, прислушиваясь — край леса был совсем рядом, дальше холм, потом пустошь. Пустоши он слышал хуже и не знал, луг это или поле, что на нем растет, но за пустошью, несомненно, уже лежала деревня. И все же сначала была низина — небольшая, неопасная, только вот странно возникшая в прямом смысле на ровном месте. Обходить ее было долго, Дубняк не мог нащупать ее краев, так что путь был один — идти через нее. В конце концов, он мог ошибиться и не разобрать раньше: даже самая надежная аппаратура дает сбои, а тут — всего лишь человек, к тому же человек грустный. Дубняк отпустил кедр и повел группу вперед.
В воздухе так и держалась предсумеречная ясность, вопреки законам природы и здравого смысла — уже время было для наступающей темноты, а она все не шла, давала людям возможность выйти из леса и завершить путешествие — как честный работник засиживается допоздна в пятницу, чтобы не оставлять проект на понедельник. В этой светлой прозрачности они дошли до низины и спустились в нее — Дубняк безошибочно нашел проход, где почва была твердой. Внизу бежал ледяной ручей, подмывавший корни редких деревьев — здесь вообще деревьев было мало. Зато — и это Дубняк услышал отчетливо — тот не опознанный им сигнал звучал здесь в полную силу, окутывая стволы, вплетаясь в шелест ручья, проникая в тело через кончики пальцев.
Они перешли ручей по упавшему, как специально, стволу и полезли наверх — этот склон был круче и выше, но ровно настолько, чтобы по нему, хоть и с трудом, можно было подняться. Деревьев становилось все меньше, и вскоре они исчезли совсем, сменившись отдельными низкими кустами с темными листьями и желтыми ягодами. Цепляясь за кустарник, они выбрались на вершину холма, заросшую высоким пересохшим сорняком.
— Смотрите! — закричал Валя. — Дома!
Там действительно были дома, а левее они заметили и желтую ленту дороги, выбегающую из леса и ведущую к деревне. Забыв про все на свете, они кинулись к дороге, ломая стебли и цепляя на одежду репьи. Дубняк не бежал — он медленно шел следом по кромке холма, который делался все круче со стороны леса, превращаясь в настоящий обрыв. «Скользко», — подумал Дубняк и в ту же секунду почувствовал, как нога поехала, проваливаясь в пустоту: он шлепнулся набок и поехал вниз.