– Я не уверен, – сказал Тауэр и замолчал.
И это было самой страшной вещью из всего, что Пип слышал за весь день.
14. Азкабан
Бесконечное самоотречение – это последняя стадия, непосредственно предшествующая вере, так что ни один из тех, кто не осуществил этого движения, не имеет веры: ибо лишь в бесконечном самоотречении я становлюсь ясным для самого себя в моей вечной значимости, и лишь тогда может идти речь о том, чтобы постичь наличное существование силой веры.
14 июля, 1992 года.
Кабинет директора МакГонагалл, Школа Чародейства и Волшебства Хогвартс
– Нет, я не хотела, пожалуйста, не умирай!
Нет, я не хотела, пожалуйста, не умирай!
Нет, я не хотела, пожалуйста, не умирай!
Нет, я не хотела, пожалуйста, не умирай!
Нет, я не хотела, пожалуйста, не умирай!
Нет, я не хотела, пожалуйста, не умирай!
Нет, я не хотела, пожалуйста, не умирай!
Нет, я не хотела, пожалуйста, не умирай!
Нет, я не хотела, пожалуйста, не умирай!
Не уходи! Нет, нет, нет, не уходи, не забирай, нет-нет-нет… Пожалуйста, пожалуйста, я больше не могу вспомнить имена моих детей…
На этом воспоминание обрывалось. Похожий на привидение мальчик стоял словно вкопанный, с ужасом и болью на лице, указывая палочкой на тихую скелетоподобную Беллатрису Блэк сквозь полупрозрачную ткань Мантии невидимости. Они застыли в каменном коридоре перед толстой металлической дверью с простым замком, озарённые светом от человеческой фигуры, глубоко в созданном человеком аду.
Гермиона силой воли вытолкнула себя из жидкости воспоминаний в Омуте памяти, и её стошнило на пол.
Глядя на неё, Гарри почувствовал подступающий к горлу кислый комок. А когда Гермиона взглянула на него, её глаза были застывшими и мёртвыми, словно камень.
– Но… ты теперь главный, Гарри, – её голос был очень тихим. – Просто закрой Азкабан. Пусть его разрушат. Освободи всех, Гарри. Сделай… сделай что-нибудь.
Она в отчаянии повесила голову.
– Исправь это.
– Я не могу, – сказал он голосом столь же тяжёлым, как и скорбь в его сердце.
Хоть он и знал, что последует дальше, и надежда словно птица трепетала в глубинах его души, хоть он и осознавал, что Гермиона должна знать, если она будет действовать… но он делал ей больно. Он снова делал ей больно, пусть так и было правильно для неё и для всего мира, и абсолютно необходимо.
– Я просто… это… – у Гарри были подготовлены слова, но сейчас они казались совершенно неподходящими. – Большую часть заключённых освободили, за исключением… самых ужасных. Я не могу остановить это… не могу исправить… я не могу отправиться туда сам. Я правда не могу. Я слишком… Важен. Сейчас я слишком важен. Я не могу рисковать собой и будущим этого мира. Не могу, пока путь к лучнику и скорпиону… пока… Слова застряли у него в горле. Обет и логика могли удержать его от действий, но не могли прекратить чувство стыда.
– Они не закроют его. Они не понимают… не до конца, – сказал он.
Пальцы Гермионы впились в камень под ней. Ногти судорожно царапали поверхность, и их блеск становился тусклым от серой пыли.
Гарри произносил речи и угрожал, стоя перед Визенгамотом. Он имел в распоряжении мощнейшие политические знания Амелии Боунс, самые хитрые планы Аластора Хмури и огромный моральный вес поджатых губ Минервы МакГонагалл, но всё же голосование провалилось. Взяточничество, клевета и нашёптывание сделали своё, и пусть многие сильные оппоненты к тому моменту уже были обезглавлены, несмотря на этот пример… голосование провалилось. В кульминации обсуждения Визенгамот – будучи не в силах найти решение, устраивающее Мальчика-Который-Выжил, который, очевидно, стал одной из самых влиятельных фигур в стране, – выдвинул альтернативное предложение казнить дюжину оставшихся узников вместо их освобождения. Гарри отклонил эту возмутительную идею, и с преимуществом в три голоса Азкабан остался открытым.
Дементоров всё ещё кормили.
– Но есть кое-что, что может всё исправить, – сказал он. Гермиона по-прежнему сидела на полу, судорожно вздыхая, и Гарри опустился на колени рядом с ней. – Если мы уничтожим дементоров, тогда… это станет концом для Азкабана. Больше никаких пыток. Большие ничего… этого.