ЭЛЕКТРА: Как сегодня ясно! Повсюду на равнине люди задирают головы и говорят: «Как сегодня ясно!» – и радуются. А вы, собственные палачи, или вы уже забыли, до чего радостно на душе у крестьянина, когда он шагает по земле и говорит: «Как сегодня ясно!»? Вы еле дышите, головы у вас опущены, руки висят. Ваши мертвецы прилипли к вам, вы и не шевелитесь, боясь потревожить их малейшим движением. Вот ужас-то был бы, а? Если бы ваша рука вдруг прошла сквозь влажный парок – душу вашего отца или предка? Но взгляните на меня: я развожу руки, я поднимаю их, потягиваюсь, как человек, когда он пробуждается, я занимаю столько места на солнце, сколько мне нужно. Разве небо пало на мою голову? Я танцую, глядите, танцую – и чувствую только ветер в волосах. Где же мертвецы? Или, может, они танцуют в такт со мной?
– Мухи. Жан-поль Сартр. Перевод Л. Зониной
Гарри устало поднимался по ступеням в мастерскую директора. В его кармане лежали четыре пузырька с кровью Винсента Крэбба, которую он достал после двухчасового допроса, полного завуалированных угроз. В этом деле ему помогали двое авроров, обученных Аластором лично: опытная Хидли Кванон и недавняя выпускница Нимфадора Тонкс, а также Хмури собственной персоной. Стеклянные пузырьки, наполненные кровью врага Гермионы, позвякивали друг о друга, пока Гарри поднимался по лестнице.
Он толкнул дверь. Внутри было тихо. На полу, подсвеченные красным рассветом, виднелись алхимические символы: накладывающиеся и пересекающиеся окружности и пятиугольники, окружающие центральную пентаграмму. Он уже бывал здесь, когда впервые демонстрировал частичную трансфигурацию – как же давно это было! – и, похоже, с тех пор комнату ни разу не использовали.
– Шизоглаз сейчас придёт. Подождём, – послышался слева голос Драко. Гарри шагнул в комнату и увидел, что тот сидит, прислонившись спиной к округлой стене и опустив взгляд в пол.
– Как ты, Драко? – тихо спросил Гарри.
– Это твоя вина, – ответил Драко.
– Знаю.
– Нет, не знаешь, ты, тупой высокомерный говнюк, – сказал слизеринец, но в его голосе не было гнева, только усталость и опустошённость, печаль человека, от которого требовали перенести слишком многое. – Ты думаешь, что просто совершил ошибку, что нужна была ещё одна ловушка, ещё одна хитрость, ещё один уровень. Ты не видишь, что это в целом… невозможно! Просто невозможно. И никогда не увидишь, а Гермиона будет слушать тебя, и теперь она заплатила за твой идиотизм.
– Знаю.
– И это ещё раз напоминает, какой я дурак, что поверил тебе, что позволил вовлечь себя в эту ослиную игру. Твои цели… безумны. Безумны. Ты не понимаешь этого, потому что не видишь никаких ограничений для… для… для… чего угодно.
Конечно, дело было не только в этом. И даже не в ужасных страданиях и временном отсутствии Гермионы, которое кого угодно невыносимо ранило бы. Здесь что-то другое.
Ты боишься, что я не смогу выполнить обещание… что ты поверил в ложные пророчества, доверился ложному пророку. Ты гадаешь, вдруг я просто странный гений магловской науки, просто парень, который впечатлял своими школьными шалостями, ведь ему был известен целый мир магловских трюков, и которому однажды просто повезло… но который просто не в состоянии применить свои знания в реальном мире.
Драко поднял глаза, и Гарри увидел в них непередаваемую грусть потери.
Ты боишься, что я не смогу вернуть твоего отца.
– Драко, существует…
– Заткнись, – жёстко перебил его Драко. – Замолчи, и давай просто подождём в тишине. Ты всё время говоришь, но слова не особо ей помогли, не так ли? Её феникс сгорел, она сгорела. Теперь она мертва, снова, как и боялась, – глаза Драко были красными, но в них не было слёз. – Она призналась мне в этом… в те месяцы, когда пыталась призвать своего патронуса. Когда пыталась соответствовать твоим ожиданиям. Она сказала, что жутко боится снова умереть, и, возможно, поэтому не способна сотворить заклинание. «Иногда я просыпаюсь от собственного крика, Драко».
– Хватит, – сказал Гарри, плотно зажмурившись.
Казалось, Драко ругается скорее на себя, чем на Гарри. В его мрачных словах звучала горечь.
– Теперь она сгорела дотла, и это твоя вина. Ты не понимаешь, что, возможно, ты говоришь, ты давишь – о, Мерлин, когда ты начинаешь говорить, кажется, что ты сошёл с ума, но потом безумным начинает казаться всё вокруг, и как я вообще мог видеть в этом смысл? Как можно быть настолько самоуверенным?