Рене на это ничего не сказала. Она как будто задумалась о чем-то, а затем о чем-то еще. Наконец, она протянула Анне мясистую руку, но воздержалась от прямого контакта. Ее кисть остановилась на приличном расстоянии от руки Анны и замерла, чуть напряженная, но неподвижная.
– Знаете, – сказала Рене со значением, и Анна почувствовала, что за этим последует нечто весомое. – Я сейчас скажу вам кое-что, чего бы не одобрил мой любимый преподаватель с журфака Колумбии, но я все равно скажу. Я уверена, у вас очень сложные чувства на этот счет, и я не стану делать вид, что знаю, каково вам было издать ваш роман после утраты мужа. Но хочу, чтобы вы кое-что знали, потому что я вижу, в чем часть вашей проблемы.
– Окей, – сказала Анна. – Я слушаю.
– Я почти десять лет освещаю для «Таймс» работу издательств и знаю, что со стороны все может выглядеть эдаким клубом джентльменов из романа Эдит Уортон. Но это все же бизнес, основанный на деловых расчетах. Если ваш агент взяла этот роман на продажу, значит, она посчитала, что он достаточно хорош, чтобы им заниматься. И если ваш издатель купила его, она тоже так считает. Вот и все. Возможно, они окажутся правы, возможно – нет, хотя в вашем случае я почти уверена, что они не ошиблись. Но как бы там ни было, вы можете не сомневаться, что к вам не проявляют, я не знаю… какой-то вдовьей снисходительности. Бизнес не делают, совершая красивые поступки. Бизнес делают, издавая книги, в которых читатели найдут что-то для себя.
Анна опустила взгляд в свою чашку. И подумала о бутылочке «Кло Пегас», которая стояла у нее дома в холодильнике, и о том, насколько вкуснее оно теперь покажется.
– Поэтому, какие бы опасения ни входили в вашу первую десятку, этот пункт можете вычеркнуть. Это вовсе не какой-то добрый жест в память о Джейке.
Услышав имя мужа из уст постороннего человека, к чему ей надо было бы давно привыкнуть, она испытала неизменное раздражение.
– Что ж… приятно слышать. Ценю.
– Давайте же поговорим о вас, Анна. Я хочу услышать все что можно о вашем писательском процессе.
Анна с трудом удержалась, чтобы не закатить глаза, но, по крайней мере, этот вопрос она ожидала. И подготовилась к нему. Она одарила Рене решительной улыбкой и выдала тщательно составленный пастиш писательских будней: сосновые благовония (в память о детстве у Тихого океана на северо-западе), кружка чая «Констант Коммент» (любимого с первого курса Вашингтонского университета) и неизменное кресло – любимое рабочее кресло Джейка – возле стола у окна в ее квартире в Гринвич-Виллидж, за которым ее покойный муж написал свой последний роман. (За которым, могла бы добавить она, он последний раз в жизни ел суп, но посчитала такую подробность излишней.)
Глава четвертая
Обещание
– Это поможет продать несколько книг! – воскликнула Вэнди.
Они вели трехсторонний телефонный разговор – автор, агент и издатель – во вторник утром в октябре. Сегодня ее роман выходил в свет, и Анну уже вызвали в вестибюль забрать у швейцара роскошный букет белых роз. Выудив конверт, она прочитала: «От гордых издателей „Макмиллана“».
Вэнди, разумеется, имела в виду очерк в «Нью-Йорк Таймс», электронное издание которой было у всех на экранах компьютеров. В бумажной газете очерк должен был появиться в пятницу, но, конечно, все, кто были подписаны на «Таймс», другими словами, все, кто что-то значили для Вэнди и Матильды, могли читать его уже сейчас. И вероятно, именно этим и занимались.
– У меня на уме несколько писательниц, которые сейчас скрежещут зубами, – сказала Матильда.
– Ой, ну что вы, – сказала Анна.
С высокой долей вероятности у всех трех на уме были те же самые писательницы.
– Дорогая, она сравнивает тебя с Кейт Шопен! – воскликнула Матильда. – В смысле… с самой Кейт Шопен! Изумительно!
– Признайте, Анна, – сказала Вэнди, – вы – настоящее открытие. И надеюсь, мне не нужно напоминать, что дело не в вашей биографии. Или не только в ней. Скажем лучше так: все сомнения рассеются, как только люди прочтут первую страницу книги. Я поражаюсь, как долго вы держали вашу свечу под кроватью.
«Под кроватью Джейка», – мысленно добавила Анна. Она догадывалась, о чем они думают и о чем подумают вскоре многие: гениальную писательницу подавлял муж-писатель, внушивший ей, что ей нечего поведать миру и своего голоса у нее тоже нет.
– Похоже, эта писательница тебя полюбила, – сказала Матильда.
«Рене – уж точно», – признала про себя Анна. Писательский профиль, который она составила, был достаточно сдержанным, что приличествовало статусу вдовы, однако передавал восторженное отношение, как бы поднимая вуаль Анны, чтобы помазать ее литературным эквивалентом елея. Ее взгляд скользил по прилагательным, выхватывая их, любуясь ими – смелая, поразительная, ошеломляющая, обжигающая, непоколебимая, – и в особенности по тому, которое затмило бы все прочие в глазах ее покойного мужа: литературная.