— Заклинание Дальнего Взора! — восхищённо пробормотал Дагнир, но эльфийка его не слышала. Она наблюдала за гномкой, которая, ничего не видя перед собой, затуманенными глазами уставясь в пустоту, перебирала струны лютни и что-то негромко напевала. Эльфийка прислушалась… и сама не заметила, как потихоньку начала подпевать:
Голос гномьей принцессы окреп, взвился ввысь — и на её лице отразилось выражение отчаянной решимости. Миралисса, чью душу глубоко затронули слова этой песни, в унисон с гномкой запела в полный голос:
Миралисса резко оборвала песню и развернулась по направлению к открытому окну, где она совершенно определённо увидела искажённое непонятным выражением лицо Элла.
— Извините меня! — выкрикнула эльфийка и выскочила наружу, но успела увидеть лишь быстро удаляющегося по направлению к лесу эльфа, на плече которого висел тяжёлый боевой лук. И когда Миралисса поняла, в какую сторону движется Элл, её охватила дрожь. Он, преисполненный мрачной решимости, мчался точно в том же направлении, в котором несколько ранее ушли Дон и Грахель.
— Нет!!! - бессильный крик эльфийки лишь всколыхнул ветви деревьев.
— Вот так мне и удалось узнать, что следует противопоставить гномьему хирду, — бывший главнокомандующий отхлебнул из фляги и протянул её сидящему рядом Шаману. — И хоть использование этих знаний и лишило меня всего — я ни о чём не жалею!
Орк замолчал и вновь уставился вверх — на звёзды. Несмотря на все трагические события и неудачи последних дней, ему было хорошо. Лучше, чем когда бы то ни было ранее. Осознание неизбежности смерти, либо от рук соплеменников-орков, либо от кого-то из встреченных здесь эльфов, гномов или людей — странным образом раскрепостило его сознание. Орк чувствовал себя так, будто у него на шее раньше висел тяжёлый камень, но тут чья-то добрая душа обрезала верёвку, и стало так легко… Запредельно легко. Ничего не приходилось опасаться, не о чем было беспокоиться — самое худшее уже свершилось. Жизнь скоро должна была прерваться — и каким же прекрасным теперь казалось ему всё вокруг, как ценил он каждое мгновение, стремясь ощутить его во всей полноте… Какими прекрасными выглядели звёзды, сияющие в высоте, и какое живейшее удовольствие доставляла беседа с Шаманом, в ходе которой орк выложил всё, что скопилось у него на душе — все мысли, чувства и устремления.
И это прекрасно, — подумал бывший главнокомандующий. — Впервые я говорю с собеседником искренне, не контролируя каждое слово — из опасения, что на меня в суд подадут… Предыдущие мои беседы больше всего напоминали ужение рыбы, и дружеского в них было ничуть не больше, чем в рыболовных крючках. А говорить всё, что хочешь, не играя словами — это так необычно… и так прекрасно!
Орк перекатывал утекающие в реку бытия мгновения жизни и любовался ими, как гном-ювелир любуется игрой света в гранях алмазов, лежащих на его ладони. И никогда он не любил жизнь больше, чем сейчас! Сейчас, когда он почти потерял её.
— Мой старый учитель неоднократно повторял, — тихо отозвался Шаман, — что лишь потеряв всё, мы можем обрести подлинную свободу.
— Подлинную свободу… — эхом отозвался бывший главнокомандующий, словно пробуя эти неожиданные слова на вкус. — Но разве мы, орки, не свободны? Разве мы не можем творить всё, что захотим? Ведь многое из того, что эльфы, гномы и люди называют патологией, у нас названо вариантом нормы! Так кто свободнее нас?
— Мы не свободны, — покачал головой Шаман. — Вернее, то, что нам преподносится под видом свободы — хуже любого рабства. Нам надели на шею ошейник раба, на руки невольничьи кандалы — и назвали это свободой! Вся наша свобода — это свобода выбирать себе цвет этого рабского ошейника! А самое ужасное — что этот ошейник не для тела. — Шаман отхлебнул из фляги и негромко добавил:
— А для души. Для нашей души. Души… душит… Меня душит этот ошейник! Я не могу… не могу больше… не могу так! — Шаман задыхался, выкрикивая слова как в бреду. — Мы, орки — глупеем как народ, глупеем на глазах! Из нас выбивают, вытравливают ум и любознательность! Даже адепты Академии Магии мало того, что ничего не знают — они хотят вообще ничего не знать!
— Вообще ничего? — скептически поинтересовался бывший главнокомандующий. — Не может быть. Так не бывает!
— Ничего, что выходит за пределы удовлетворения примитивнейших животных потребностей, — парировал Шаман. — И чем дальше — тем больше, каждое последующее поколение — примитивнее предыдущего. И не за горами тот день, когда появятся орки, которых кроме еды и развлечений ничего не будет интересовать в принципе. И им в этом ошейнике будет очень комфортно, они его не заметят — ибо не будут способны заметить! Ими будут управлять только простейшие инстинкты. Это будут уже не разумные. Это будут двуногие животные… даже намного хуже животных!
— Да разве можно быть хуже?
— Ещё как, — грустно проговорил Шаман. — У животных есть не только примитивные инстинкты, но и инстинкты более сложные, проистекающие из тысячелетнего опыта предков. И в силу этого опыта животные не убивают просто так, ради удовольствия. Не убивают только потому, что кто-то от них отличается по внешнему виду или окрасу шерсти. А нам, оркам, в последнее время очень активно внушается, что все непохожие на нас — враги. Нет никаких попыток их понять и узнать — даже желания такого нет! Они не такие, как мы — значит, они зло, они враги! А если у них есть что-то, что можно отнять — они враги вдвойне! И примитивные инстинкты требуют — отнять, поработить, убить! А сдерживающих центров, как у животных — нет. Мы обретаем свободу животного в её худших проявлениях — но за счёт потери свободы мышления, свойственной разумным. Свобода в одном — оборачивается рабством в другом!…