— Но как может свобода превращаться в рабство? — недоумённый вопрос бывшего главнокомандующего встретил понимающий взгляд Шамана. Он как будто ждал этого вопроса, и, серьёзно взглянув на своего собеседника, после некоторой паузы, принялся объяснять:
— Представь себе червяка. Обычного дождевого червяка. Его тело — намного свободнее нашего. Он может согнуть его в любом месте — в то время как мы можем согнуть наши тела лишь в суставах, количество которых весьма ограничено. Зато мы можем распрямить спину и встать на ноги — а червяк не может. Наше свободное общество — это такой червяк. Наше тело сделали свободным. Мы можем свободно употреблять похабные слова, совершать подлости, предаваться самым разнузданным порокам… Но при этом мы потеряли свободу Духа. Мы уже не можем подняться над серой обыденностью нашей жизни. Мы уже неспособны на подвиг, на самопожертвование. Мы стали рабами наших низменных желаний и страстей. Нас заставляют быть свободными! А свобода тела — это рабство Духа!
— Постой, — подал голос бывший главнокомандующий. — Мне кажется, что ты ошибаешься, вернее — преувеличиваешь… Глотни-ка, — протянул он Шаману флягу, и, пока тот к ней прикладывался, продолжил:
— Я не слепой. Я прекрасно вижу, к чему наше общество скатывается. Я прекрасно помню пустые залы библиотеки, куда нужно было тайком красться… Мне обидно за нас, за орков. Но мне казалось, что причина как раз в другом — из-за избытка духовной свободы. У нас кто угодно может быть занят созданием произведений искусства, которое как раз и воспитывает нас. Способности и талант для этого создания необязательны. В условиях свободы невозможно разграничить… отделить… отличить какофонию звуков от прекрасной мелодии, бесформенное пятно — от великой картины, и так далее… Ибо любое разграничение — это ограничение, создание границы, несовместимое с понятием свободы. И поэтому хороших, стоящих произведений искусства у нас нет. Вернее, они есть — но их мало, очень мало… Они практически не видны на фоне серой безликой массы большинства. А произведения этого большинства зачастую представляют собой откровенную глупость — и поэтому общество в большинстве своём оглупляется!
— Логично, — согласно кивнул Шаман. — Как говорил мой учитель, творец даровал разумным не только разум, а еще и мужество, чувство прекрасного, умение любить и ненавидеть, гордость, самоотверженность, тягу к непознаваемому, юмор, наконец; все это дивным образом упорядочено и приведено в гармонию с великим искусством. Но мы ради эфемерной свободы отрекаемся от гармонии с великим и пытаемся приобщиться к низкому…
— А ведь у других народов, у тех же эльфов — всё по-другому, — горячо продолжил бывший главнокомандующий. — Я слышал, что писатель, написавший что-то не понравившееся эльфийской верхушке, подвергся страшным гонениям. Конечно, ограничения свободы слова — это ужасно…
— Ужасно? — хмыкнул Шаман. — А ты в курсе, что именно он написал?
— Нет, — растерялся бывший главнокомандующий.
— Он написал о том, какой эльфы изначально ужасный и неполноценный народ. Он призывал эльфов отречься от своей внутренней сути. По его словам, эльфы годились лишь на роль жалкой прислуги при истинных хозяевах — орках; и только этим эффективным хозяевам должны были принадлежать все эльфийские ресурсы — от родников до деревьев в лесу. А закончил он свою книгу призывом к оркам поскорее прийти с оружием в руках в эльфийские леса и стереть народ эльфов с лица земли. Всех эльфов! До единого! Вот представь, если бы кто-нибудь из орков написал нечто подобное: мечтаю, мол, чтобы пришли эльфы с гномами и вырезали всех орков поголовно. Чем бы это для такого писателя обернулось, как ты думаешь?
— Тут и думать-то нечего, — решительно ответил бывший главнокомандующий. — Он бы сгорел на костре из собственных книг.
— А ты знаешь, как эльфы его наказали? — Шаман дождался отрицательного покачивания головы собеседника и с усмешкой продолжил:
— Изгнали его из эльфийского королевства и доступ к его книгам…
— Запретили? — подался вперёд бывший главнокомандующий.
— Ограничили, — прозвучал ответ Шамана.
— Но это же… нецелесообразно! — бывший главнокомандующий вытаращил глаза от удивления. — Отпустить явного врага, более того — предателя… зачем?
— Я и сам их не всегда понимаю, — пожал плечами Шаман. — Жалость, милосердие — иной раз они способны сделать из врага друга… Но в данном случае — эльфы ошиблись. И заплатят за свою ошибку очень дорого. Так что мечта этого эльфа-предателя скоро исполнится.
— Да кто её исполнит, кто? — вскочил на ноги бывший главнокомандующий. — Ты же видел нашу армию — мы же не способны воевать! Наша верхушка — ничего не знает и не умеет, а солдаты так трясутся за свои жизни, что при серьёзной опасности просто разбегутся!
— А они и не будут воевать, — Шаман тоже встал и протянул флягу бывшему главнокомандующему. — Ты что, ещё не сообразил? Неужели ты не понял, что это была за Птица? Ты разве не видел, испытаниям чего мы с тобой стали свидетелями в этом злосчастном Городе Людей?
Бывший главнокомандующий как раз делал глоток, но от последних слов Шамана его бросило в такую дрожь, что он поспешно опустил флягу, дабы не расплескать её содержимое.
— Ты хочешь сказать, что воевать будут так?
— Конечно. Это дёшево — вернее, гораздо дешевле, чем снаряжать и снабжать армию. И очень эффективно. Сравни — сколько солдат погибло при обычном штурме Города — заметь, неудачном штурме! — и скольких мы потеряли так…
— А если — неудача? — бывший главнокомандующий никак не мог прийти в себя. — А если — не выйдет? Тогда ведь эльфы, гномы и люди — поднимутся все. Совсем все. И не успокоятся, пока не упокоят последнего орка! А что мы им противопоставим — армию, способную воевать лишь с крестьянами?