Черны, яростны и трагичны кровавые анналы человеческой эволюции, и нет никакого рационального свидетельства, из которого можно бы было заключить, что должно быть иначе — или что для нас было бы мудро попытаться сделать так, чтобы было иначе.
Почему же тогда нужно быть недовольными тем, что мы не можем изменить, даже осмелившись на это? Лучше, в конце концов, пятьдесят лет в Европе, чем целый период в Китае. Пусть будет так, как было всегда — как мрачный северный скальд пел, когда наша раса начала погружаться в туман Сумерек Богов:
Век колунов — век мечей, Век бурь — век волков.Будь это среди низших организмов, бабочек или моллюсков, птиц в воздухе или зверей на полях, рыб в море, планет, солнц, звёзд или солнечных систем — сила правит неизменно, непреклонно, неумолимо.
Когда благодушный римский император представлял, что над древним миром раз и навсегда установится мир и порядок,[232] уже тогда убийца (лицемеря при этом) натачивал кинжал для его горла; и теперь, когда низшие организмы мечтают о «мире любящих» — где царствуют арбитражные суды вместо военных действий — или примирение соперничающих плотоядных — механизм уничтожения тихо создаётся, и когда он будет доведён до конца, он сотрёт их с лица земли.
Сильнейшие организмы всегда являются определяющими. Они держат в своих руках (безусловно) судьбы более слабых организмов. Далее, во всех переплетённых видоизменениях материи и духа равенство, милосердие и сожаление — в совершенном недостатке, за исключением разве что семейных отношений. (Семья мужчины — его собственность — это часть его самого. Следовательно, это естественная вещь — защищать её, как бы он защищал собственную жизнь. Женщины и дети принадлежат мужчине, который должен охотиться для них так же, как для себя. Он — их повелитель и хозяин в теории и по факту).
В естественных условиях нет никакого рая для несчастных, никакой надежды для слабых, никакого отдыха для утомлённых, никакой доли для побитых. Природа ненавидит немощных. Каждый организм, каждое человеческое существо должно завоёвывать или служить. Это ультиматум.
Жизнь есть борьба за власть до самой пасти смерти, и «ад забирает последнего».[233]
Ад забирает последнего! Нет! Это не так! Христос забирает последнего! Именно! Так правильно! В реальной жизни он есть истинный Князь Зла. Ласково говорит он: «Придите ко Мне, все труждающиеся и обременённые»,[234] — и те, кто подчиняются ему, отправляются в ад. Нет, они уже в нём! «И дым мучения их будет восходить во веки веков».[235]
В древние времена немощных оставляли погибать без всяких суждений, но сейчас у нас всё иначе.
Раздача милостыни, сначала монастырями, а теперь государством, заботливо оберегала их и их прокажённое семя до тех пор, пока современные нации не стали кишеть мужчинами и женщинами (богатыми и бедными), совершенно бесполезными и совершенно гнусными. Выбирающие воздействия, которые работают в естественных условиях, были приостановлены религиями и морализмами, вплоть до того, что вся человеческая раса пропиталась наследственными психическими заболеваниями и гнилью в самых костях. Наша христианская цивилизация есть парник для слабейших существ. Естественные условия — камера смертников для них. Но подходящий дом для неизлечимых — могила.
Соперничество должно продолжаться до смерти. Замедленное каким-либо путём, оно не приносит положительных результатов. Главное намерение лживых религий и фальшивых морализмов — остановить состязание на полпути, чтобы защитить дегенератов в обладании тем, что они никогда не сумели бы ни захватить, ни отстоять, если бы борьба ничем не сдерживалась. Гуманитарные институты были изобретены для устроения препятствий и для уничтожения элиты человечества — безрезультатно, тем не менее.
Для нормального человека одно удовольствие сражаться, проводить время в борьбе, и нет ничего слаще для него, чем конфисковать у своего же конфискатора и превзойти превзошедшего его — чтобы, как это было, перебить своему врагу бедро и голень[236] и отнять у него то, что он отнял у других.
Для ненормального человека всё наоборот. Он из черни — он по-овечьи подчиняется общественному мнению — он один из стада. Этого мирового стада! Разве не постулирует оно существования пастухов, чтобы «сгонять» и гнать стадо — специалистов, чтобы кастрировать — стригальщиков, чтобы стричь — торговцев скотом, чтобы покупать — мясников, чтобы забивать — кожевенных заводов — заборов из колючей проволоки — загонов для скота — скотобоен, и, в конце концов, «поджаренного ягнёнка под ментоловым соусом» с откормленными хищниками, сидящими вокруг, лакающими кровь и умиротворённо мурлычущими?
11