Герберт Спенсер (касаясь происхождения обычаев, традиций и политических институтов), говорит: «Воля победившего вождя, сильнейшего, была нормой любого управления. Когда он проводил суд частных раздоров, его решения служили источником закона. Смесь уважения и ужаса, наводимых его личностью и его несравненными качествами, затем почиталась сверхъестественной невежественными умами, которые едва ли осознавали силы и ограничения человеческой натуры, в итоге из неё происходили религии, и его убеждения были первыми догмами. Знаки послушания, которыми оставленные им в живых побеждённые вознаграждали его милосердие, и были первыми примерами тех знаков уважения, которые теперь называются хорошими манерами и формами этикета».
Почему человеческая история повторяет саму себя снова и снова? Так она вращается в нескончаемой панораме.
Где бы ни накапливались человеческие стада, там по-прежнему правит «победивший вождь», однако, не без завистливой и немощной оппозиции. Везде он повелевает под той или иной маской, но это вынуждает его заботиться и о том, чтобы его сила не подтачивалась древоточцами благословенного утопизма — основанного на многочисленных голосах гнусных, вульгарных и испорченных созданий. Тирания коллективного гуманизма действительно только вредит.
«Прописной политический предрассудок современности» (также пишет Спенсер) заключается в «божественном праве парламентов и подразумеваемом божественном праве большинства».
Превосходство жизненной храбрости над набожным сном, над литературой, догмами, законами и традицией должно быть отважно провозглашено и агрессивно поддержано, как было это во время оно. Горе вам, сильные, если попадёте вы под копыта топочущей, блеющей, обезумевшей черни. Ха! — «Вероломство и смертельные западни вы должны встретить с боем, неся разрушение».
«Горе сражённому», — сказал он, и клинок Тяжелей на весы, чем римский выкуп, лёг. И горю на полях, где битва жертвы множит, Власть победителя одна предел положит.[237]«Выживание сильнейших» — научный перевод «viо; victus» героического века. Ужасным и жестоким может показаться это робким душам, но это соответствует природе. Ни законодательные постановления, ни богомольные заклинания не могут исказить или отменить его. Оно может быть искривлено в сторону или отметено на время, но лишь на время, равно как река может быть перепружена построенной плотиной. Вода не будет течь дальше, пока дамба не наполнится до краёв, а затем с оглушительным грохотом и рёвом она перехлестнёт через край и в конце концов сметёт препятствие.
Десять заповедей и «да будет так» — бастионы из грязи, которые на протяжении веков упадка напрасно возводятся против неодолимого потока естественных событий. Рано или поздно эти слабые барьеры падут или будут просто преодолены, как река преодолевает дамбу. Кардинал Ньюман[238] метафорически описывает церковь в Англии как «прочную плотину», и на самом деле он говорит с проницательностью. Все клерикальные идеи есть «прочные плотины». Они могут продержаться одно столетие или двадцать, но в конце концов они рухнут. Искусственные препятствия не могут существовать вечно, потому что если бы они могли, то разъедаемые язвой древние цивилизации никогда бы не были побеждены, потому что у них тоже были свои прочные плотины, то есть боги и храмы, политика черни, этика черни, философия черни.
Законные и духовные баррикады не способны надёжно защитить вырожденцев от суда, который они сами на себя навлекают, и которого они в высшей степени заслуживают.
Каждый народ, который был низложен, был низложен справедливо. Какой ужасной кучей червей была бы эта земля, если бы «цивилизованные» народы прошлого не погибли? Если бы природа позволила им жить, размножаться и продолжать свой «прогресс», проще говоря, свою греховность, то какой зловонной клоакой она бы стала? Каким бы стало ближайшее будущее, если бы войны и чума не приходили, сжигая современные инфернализмы и очищая воздух?
Следовательно, полное уничтожение слабых родов находится в полном соответствии с высшей мудростью, и, независимо от того, принимаем мы это лично или нет, оно должно упорно продолжаться. Нет ничего несправедливого, ничего сверхприродного, ничего дьявольского в уничтожении мерзости — чтобы создать пространство для «здоровых телом и духом».