Святость домашнего очага исчезает. Больше нельзя утверждать, что «мой дом — моя крепость». Браков заключается сегодня всё меньше и меньше, а воспитание детей государством находится в самом расцвете. Семейная жизнь исчезает под разлагающим влиянием государственного вмешательства и пасторского благословения.
Посмотрите на Францию, где (с ростом государственного надзора) неограниченное властвование мужа доведено до состояния просто-напросто домысла — и что вы видите? Нация погрязла в коммунистическом эротизме, словно в стигийском[256] коллекторе. Неверность французских женщин печально известна, они практикуют самые ужасные сексуальные вакханалии и с удовольствием смеются над ними. Их промискуитет стал неприкрытым, и это, дополненное сопутствующей самостерилизацией, быстро превращает когда-то всесильную французскую федерацию в слабое и разлагающееся племя ничтожных маразматических человечков, прячущихся под всезащищающим крылом азиатского деспота.
Право мужчины на обладание своей женой как собственностью происходит не от церкви, государства или голосов большинства. Оно неотъемлемо от самого мужчины. Оно вошло в действие пленением и продолжалось пленением, смягчённым, конечно же, взаимным влечением,[257] взаимной терпимостью, и родительской любовью. Оно существовало до того, как было изобретено государственное чудовище, и оно должно оставаться неприкосновенным, даже если для этого церковь и государство (эти дьявольские близнецы) должны быть полностью уничтожены. Христианская церковь начала сношения между римскими рабами и сирийскими проститутками. Сам её основатель был плодом тайной связи. Он никогда так и не женился, но всю жизнь сожительствовал с публичными девками, париями и раскаявшимися грешницами. Своим молчанием в одном весьма известном случае он простил адюльтер,[258] также он вкрадчиво устанавливает, что в его туманном раю (который, как утверждают социалисты, анархисты и прочие священники, «придёт» на землю) «ни женятся, ни выходят замуж».[259]
В течение первых трёх веков слово «христиане» было другим названием «свободных любовников» — встречающихся в катакомбах и других тайных местах, с целью насладиться промискуитетом до того, как придёт «конец света» — событие, которое они ожидали каждый день на протяжении трёх сотен лет.
Прокажённая омерзительность средневековых общин и современного монашества слишком хорошо известна, она заслуживает не более, чем краткого упоминания. «Кельи, где обитает загнанный в стойло онанизм», так же общеизвестны, как и неестественны. Не только ложа давших обет безбрачия мужчин и женщин, но и ризницы церквей и храмов всегда были рассадниками разврата, совращения и всевозможной нечистоты.
«Шлюха есть сестра во Христе, и бродяга есть брат во Христе», — утверждает «наш дорогой товарищ В. Т. Стид», а уж он-то должен знать. Не пробовал ли он сценически «побыть Христом» (смотри «Лиза Армстронг и Современный Вавилон»), чтобы заработать свой честный пенни?[260]
Из уважения к предубеждениям варваров (после вторжений Алариха и Аттилы[261]) ранняя церковь отвергла свою коммунистическую идею свободных любовников. Но, чтобы получить святейшее одобрение и письменный авторитетный источник для перехода «на другую сторону», огромным тиражом были изданы и должным образом распространены по всей Европе подделанные монахами «Апостольские Евангелия».
Сегодня, с пришествием торжествующей демократии, все низменные рабские практики старины вновь активно возрождаются.
Поистине! Поистине! Торжествующая демократия, твоё искусство — ложь! — Торжествующее истребление! — Торжествующий амфимиксис![262] Смотрите! Это спасительный дух, что явился «очистить язычников, дабы они стали белы, как снег».[263]
Многие сегодняшние приходы немногим лучше домов терпимости, а бьющие в тамбурины, одетые в униформу христиане из грязных закоулков тщательно отобраны из ничтожнейших среди ничтожных. Предприимчивый пастор из Чикаго однажды даже организовал сераль[264] свободной любви (сам он выступал в качестве божественного громовержца), который он называл «Небесами», а одна из его самых уродливых ангелов бесстыдно поклялась перед открытым судом в том, что она была оплодотворена Святым Духом, которому она родила сына — в ортодоксальном стиле.