Талант первоклассного начальника всегда проявляется не в его «доброте», но в оригинальности и агрессивной дерзости его безжалостной тактики. Когда все думают, что он отступает, он поворачивается и уничтожает своих преследователей. Когда его враги готовятся оказать ему горячий приём, «он сворачивает свой лагерь подобно арабам»[276] и бесшумно исчезает.
Когда шепчутся о том, что он будет строить оборонительные сооружения на границах своего отечества, он строит мост через Рейн и всеми силами нападает на Париж. Когда об оккупанте думают, что он оставит Москву и отступит, он сжигает её дотла, и пока его враги (увязшие в снегах и льдах) замерзают до смерти, он обстреливает их огнём своих батарей. Когда советники предсказывают, что он захватит Галлию и установит колониальную диктатуру, он форсирует Рубикон, входит в Рим и душит закон. Когда враги его нации приводят свои ряды в боевую готовность на Итальянских равнинах, он пересекает Пунические воды и переносит войну в Африку. Когда докладывают, что он нападёт на укрепления Вавилона, он роет новый канал для «реки» и пишет «Мене, мене, текел, упарсин» на стенах дворца Валтасара. Когда защитники уверены, что он легкомысленно пройдёт маршем по склонам под знамёнами и с барабанным боем, он тихо поднимается на вершины Авраама (ночью) и захватывает Квебек. Когда западные дипломаты думают, что он готов совершить внезапный налёт на Константинополь, он направляет локомотивы Болдуина через Великую Стену и запихивает документы, подтверждающие право на собственность в умирающей Китайской империи, в карман своей шинели.[277]
5Человек-животное никогда не может быть истолкован абсолютно «моральным», потому что по природе он полон хитростей, как лиса или еврей. Если он, сойдя с ума, попытается отвергнуть свои хищнические пристрастия, он незамедлительно начнёт дегенерировать и в конце концов станет слабым, больным, одержимым духами чудовищем, на которое страшно смотреть. Следовательно, те, кто сознательно пытаются стать «честными» и «добрыми», позволяют принести себя в жертву — как сожженные подношения на алтаре идола.
Если бы все люди были безупречно честными, то тогда честность могла бы стать приемлемой (хотя даже это под вопросом), но если уже хотя бы один процент от них намеренно нечестен, то остальным, несомненно, просто невозможно быть честными. В таких условиях «девяносто девять» стали бы жертвами «одного». Честные торговцы были бы разорены нечестными торговцами, честные командующие были бы перехитрены манёврами нечестных командующих, честные работники были бы вытеснены нечестными работниками, честные судьи были бы подсижены нечестным судьям, а честные народы были бы доведены до нищеты и рабства нечестными народами.
Честность есть только политика — в определённых условиях «лучшая политика»[278] — не более того. Во всех областях человеческой деятельности честность используется как прикрытие истинных намерений, равно как лес, овраг или земляной вал служит (в военной операции) сокрытию находящихся в засаде отрядов для фланговых манёвров.
Почему же тогда родители прививают податливым разумам своих детей лживые концепции морального поведения, когда они сами должны знать (из личного опыта), что все эти представления есть несомненные препятствия в борьбе за богатство и власть? Что за бессмысленное занятие — учить идеалам (дома, в школе, в колледже), которые, как мы знаем в глубине души, насквозь лживы, а затем надеяться на благородство поведения в качестве результата? Отправьте в мир молодого человека, как следует натасканного на «моральных принципах», и у него будет один шанс против девяносто девяти.
Несомненно, большинство людей никогда не добьются успеха, пока не достигнут средних лет, пока не пройдёт достаточно времени для того, чтобы избавиться от всех фальшивых идеалов, с которыми они начинали свою жизнь. Неестественность никогда ещё не порождала расу героев и никогда не породит. Все великие расы — хищники.
«Жаждущий сожрать человека» тигр знает, что если он первым зарычит о своих намерениях, то он просто-напросто предупредит свою намеченную жертву и (очень возможно) получит разрывную пулю, всаженную прямо в мозг. Поэтому он замирает в засаде, прячась в тени скалы или за бревном, и бросается на свой «обед» с переменным результатом. И точно так же — совершенно точно так же — среди плотоядных двуногих. Немногие из них — тигры, жаждущие сожрать человека, остальные же — мясо для тигров, жаждущие быть съеденными. Тот факт, что морализмы цивилизации совершенно нерациональны, полностью неестественны и абсолютно недейственны, очевиден. Христианские принципы и естественные принципы взаимно противостоят друг другу. Природа есть Антихрист. Дарвинизм есть смертельный враг иудаизма.