Даже то, что правильно для одного человека при одних условиях, может быть совершенно неправильно для него же при другом наборе обстоятельств. Кромвель, как командующий «железнобоких», считал королевский абсолютизм квинтэссенцией дьявольщины, но будучи президентом республики защищал его как «венценосное милосердие».
Когда правительственные солдаты расстреляли американских «бунтовщиков», это было названо «доблестной победой», но когда правительственные солдаты расстреливали колониальных повстанцев в период Бунтов Красного Флага[284] (знаменующих начало Войны за независимость), на это обычно клеится ярлык «чудовищная резня».
Когда банда богатых людей грабит бедного, это называется деловой проницательностью, практикой искусства управления государством или финансовой интеграцией, но если банда бедных людей грабит богатого, то это уже кража, разбой, грабёж на большой дороге и мятеж. Когда англо-саксонского оккупанта отлавливают и убивают в Индии, то это бунт и кровавое убийство, но когда он косит сипаев батальонами или привязывает их к дулам пушек и разрывает в клочья, то это поддержка закона и порядка.[285] Когда кубинские партизаны убивают испанцев, все американские газеты характеризуют это «войной», но когда испанцы отвечают тем же и убивают кубинцев, это подаётся как «ужасная бойня, учинённая генералом Вайлером».[286] Испанские головорезы прославляются (в Испании) как лихие герои, а кубинские патриоты описываются как бандиты, преступники и жестокие негры-убийцы. Всё зависит от точки зрения.
Победа очищает от греха. В области абстрактной этики нет никакого иного факта, на котором простой человек может в конечном счёте основывать свой разум. Если принимать во внимание социологию, то этические принципы устанавливаются в битвах сталкивающихся армий. Правильное всегда прославляется на штандартах победы, а неправильное покоится на замаранных лохмотьях потерпевших неудачу дел.
«А в ту пору галлы осаждали этрусский город Клузий. Клузийцы, обратившись за помощью к римлянам, попросили направить к варварами послов и письменные увещания. Посланы были трое из рода Фабиев. Люди уважаемые и облечённые в Риме высшими званиями. Из почтения к славе Рима галлы встретили их приветливо и, прекратив бои у стен, вступили в переговоры. В ответ на вопрос послов, какую обиду нанесли клузийцы галлам и за что они напали на город, король галлов Бренн засмеялся и ответил так: «Клузийцы тем чинят нам несправедливость, что вспахать и засеять могут мало, иметь же могут много и ни клочка земли не уступают нам, чужеземцам, хотя мы и многочисленны и бедны. Не так ли точно и вам, римляне, чинили несправедливость прежде альбанцы, фиденаты, ардейцы, а в последнее время — жители Вей, Капены и многих городов фалисков и вольсков?! И если они не желают уделить вам части своего добра, вы идёте на них походом, обращаете в рабство, грабите, разрушаете города и при всём том не делаете ничего ужасного или несправедливого, но следуете древнейшему из законов, который отдаёт сильному имущество слабого и которому подчиняются все, начиная с бога и кончая диким зверем. Да, ибо даже звери от природы таковы, что сильные стремятся владеть большим, нежели слабые. Бросьте-ка лучше жалеть осаждённых клузийцев, чтобы не научить галлов мягкосердечию и состраданию к тем, кто терпит поражение!»»[287]
История полна подобной логики. Брут,[288] например, убивший Юлия Цезаря (своего друга и благодетеля), общественным мнением всегда выставлялся как «благороднейший из всех римлянин», в то время как Бут,[289] убивший Авраама Линкольна, везде и во все времена считается вероломным убийцей.
Действие самого «закона» также является подходящей иллюстрацией парадоксальной природы правильного и неправильного. Граждане, которые нарушили писаный закон, предстают перед судьями, перекрёстно допрашиваются инквизиторскими методами и заточаются на долгие годы в государственные тюрьмы; но государственные деятели и законодатели могут продавать свою страну за золото и нарушать каждый установленный в стране закон и конституцию без малейшего страха правого преследования. Несомненно, восхваление государства сегодня является совершенно достаточным для санкционирования любого преступления — даже самого отвратительного. В этой детали (в даровании оправдания) государство постепенно вытесняет и поглощает церковь.