Следовательно, говорю я, будь мужественен! Будь равно мужественен и мудр! Будь бесстрашен, настойчив, решителен и отважен, ибо (как проницательно утверждает фон Клаузевиц[308]): «Смелость, управляемая главенствующим рассудком, есть признак героя».
Первичный долг человека в этом мире — жить для себя, и слово «себя» включает всех близких и дорогих людей, которые оплели свои нити вокруг его сердца. Родственники человека — часть его самого. Он не должен забывать, что, когда сражается за свою точку зрения, он сражается и за них. Его сила есть их защита. Их сила есть его слава. Семья и личность есть единое целое.
Генри Ваттерсон, кичливый редактор «Новой заповеди», в своей помпезной речи в Торговой Палате на Уолл-стрит[309] манерно вторит божественному праву общества над судьбами людей: «Мы пришли преподать урок, что гражданин существует для правительства, а не правительство существует для гражданина». Игнатий Лойола, Кальвин, герцоги Альбы, Торквемада и все, какие были, Пии[310] — были в равной степени убедительными в выражении сходных дьявольских софизмов. Веками эти разрушители свободы провозглашали, что индивидуум существует для Святой Церкви, а не Святая Церковь для индивидуума. Как бы то ни было, деспотизм социал-священничества был полностью приручён — разорван на части, и право личного суда было восстановлено. Его коварный рецидив под личиной государственной непогрешимости, осуществлённый иезуитами журналистского колдовства, должен быть встречен так же решительно и разбит с такой же дикой жестокостью, как и его неофициальный теократический прототип. Величие личности первично, оно наиглавнейшее, и стоит над всеми вещами. «Огни ада» претворяются в жизнь среди нас, когда «личность мельчает, а государство растёт всё больше и больше».[311]
Если же идеал Ваттерсона восторжествует, то каждый человек, который после этого осмелится открыть рот (если только не для того, чтобы восхвалять власть) будет рисковать, что потоки свинца ринутся на него, как вежливый намёк на то, что следует отвечать требованиям конституции.
Тот, кто в отношениях с соперничающими хищниками ведёт себя согласно принципам самоотречения, швыряет себя на землю, чтобы они смогли забраться через его распростёртую личность к своему успеху. Тот отрекается от своего наследственного величия, кто склоняется перед любым человеческим существом или любой человеческой догмой — кроме своей собственной. Смирение есть преступление для мужчины, хотя оно может быть добродетелью для ничтожества. «Благопристойный» человек позволяет своим конкурентам занять все высокие места и сделать из себя скамеечку для их ног — нет, половик для их ног.
Конечно, существуют определённые высшие законы, против которых никто не может даже пытаться бунтовать, чтобы не быть потихоньку казнённым. Нарушитель естественного порядка может полагать, что он спасся, в то время как под его подбородком уже затянут узел петли, а люк под его ногами готов раскрыться. У природы длинные и мстительные руки. Множество «городов окрестности»[312] было испепелено, кроме Содома и Гоморры. Единоличные нарушители правил природы всегда сходят с ума, а нации, которые своим бытием бросают вызов природе, становятся скученными ордами бессвязно лопочущих человечков, умиротворённо скатывающихся к своему «раю», танцуя танец смерти, горланя песни «прогресса». Посмотрите, в примеру, на рабочие классы нашей цивилизации и на полное безумие их деятельности. Несомненно, бог поразил их слепотой, или, возможно, они «одержимы дьяволом». Конечно, они не нормальны. И близок тот день, когда закричат они со стыдом: «О, если бы мы только нам позволили умереть!»
Быстро, насколько машины могут быть усовершенствованы для выполнения работы, которая сейчас выполняется этими животными, они будут изгнаны — «обойдёмся без вас», — согнаны в стада, чтобы искать свой скотский корм и убежище так, как они умеют. Наёмники быстро становятся дешевле лошадей и собак, хотя пока они несколько дороже электрических моторов и паровых двигателей. Поэтому рядовой рабочий инстинктивно, то есть, исходя из своих собственных логических заключений или из опыта поражения предков в борьбе, чувствует, что в конце концов его «достоинства» не смогут защитить его глотку от ножа. Его «достоинства» (как он называет их, бедняга) — это чрезмерное трудолюбие, чрезмерная сговорчивость, чрезмерная политическая и религиозная доверчивость — вместе с чрезмерным малодушием его самозащиты. Пока сила нуждается в этих ордах рабов-наёмников, они будут снабжаться достаточным количеством всего необходимого, чтобы держать их в сносной готовности, но когда их трудовая сила перестанет быть выгодным вложением денег, они, несомненно, будут уничтожены.[313]